Освобожденный

Тем временем в поместье Криспино Отабек, хотя и не знал, что творится у Леруа, но все же не находил себе места от беспокойства. Эмиль, получивший хорошее юридическое образование, искал лазейки в законах, что позволили бы изъять Юру у Жан-Жака легальным путем. Микеле и Сара разъезжали с визитами по тем соседям, кого считали достойными людьми, в поисках тех, что могли бы повлиять на Жан-Жака и уговорить его исполнить последнюю волю родителей. Мила же исчезала куда-то на целые дни, а возвращаясь, уверяла Отабека, что ничего еще не потеряно, и вскоре они смогут освободить Юру. Все это внушало ему надежду, но лишь до того дня, когда в поместье примчалась Изабелла Янг, что удивительно — без сопровождения. Это был один из тех дней, когда Отабек был в поместье один, не считая зарывшегося в книги Эмиля. Он сказал Изабелле, что хозяев нет, но она замотала головой. — Мне ты нужен. Отец сегодня отправился в поместье Леруа. Думаю, он хочет уломать Джей-Джея продать ему Юру. Отабек побледнел, услышав это, и Изабелла взяла его за руки. — Это не все, — сказала она с жалостью в голосе. — Среди негров ходят слухи, что в поместье Леруа снова свистит плеть. Несколько дней назад выпороли раба, что живет при доме. И хоть он и раб, кожа и волосы у него светлые. — Господи боже, — прошептал Отабек. — Юра… — Я не знаю, что делать, Отабек! — воскликнула она. — Что, если отец уговорит Джей-Джея? Может, Джей-Джею Юра уже надоел, раз дело дошло до плети? Ты должен поехать туда и попробовать выкупить Юру! — Жан-Жак запретил меня пускать, — сказал Отабек. Но Изабелла ответила на это: — Я знаю тропинки, на которых тебя никто не будет ждать. Между тем господин Янг, все еще лелеющий надежду выкупить красивого юношу для своей коллекции, прибыл в поместье Леруа. И хотя он никогда не был здесь желанным гостем, тем не менее Жан-Жак принял его радушно, если не сказать радостно. Самодовольство его и удовлетворение от того, что Юра наконец подчинился, были так велики, что ему не терпелось похвастаться перед человеком, который хотел того же, но не мог получить. Будь на месте господина Янга Отабек — и Жан-Жак поспешил бы спрятать Юру, не столько из страха потерять, сколько от того, что в глубине его не совсем еще пропащей души ему было стыдно перед человеком, имевшим самые благородные намерения, за ту гнусность, что он творил с Юрой. Но господин Янг, как и сам Жан-Жак, в голодной жадности своей хотел лишь обладать Юрой, как красивой вещью, и перед ним Жан-Жак ощущал превосходство. Поэтому, когда он приехал, Жан-Жак принял его и велел Юре привести себя в порядок и спуститься в гостиную. И хотя утро Юра провел в его постели, покорный ненавистным ласкам, когда он спустился к господам, волосы его были аккуратно причесаны и заплетены, наряд скромен и чист, и только чуткий взор заметил бы чрезмерную бледность лица, утомленные тени, залегшие вокруг глаз, и полный тревоги взгляд. Разумеется, господин Янг не увидел ничего из этого, но наметанным взглядом различил скованность движений невольника, которая была ему хорошо знакома. Он рассмеялся и ласково пожурил Жан-Жака: — Я смотрю, Джей-Джей, ты пытаешься подсунуть мне пользованный товар. Юра вздрогнул от этих слов, но никто не обратил на это внимания. — Что вы, господин Янг, — улыбнулся Жан-Жак. — Я вам вообще ничего не пытаюсь подсунуть. Может быть — только может быть! — я уступлю вам Юру, если ваше предложение меня заинтересует. Юра сильно побледнел, голова его закружилась так, что он с трудом устоял на ногах. Как ни противен был ему Жан-Жак и то, что он с ним делал, Юра понимал — в доме Янгов ему будет гораздо хуже. Про господина Янга говорили, что плеть он использует не столько как наказание за проступки, сколько как развлечение, а кроме плети знает множество других способов причинять рабам боль. Некоторое время господин Янг молчал, не отвечая Жан-Жаку, но жадно рассматривая Юру. Потом наконец сказал: — Хотелось бы увидеть его во всей красе. — Конечно, — легко согласился Жан-Жак и повернулся к Юре. — Разденься. Юре показалось, что он ослышался. — Что? — переспросил он тихо. — Разденься, — спокойно повторил Жан-Жак, глядя на него в упор. — Здесь? — спросил Юра, все еще надеясь, что его хозяин пошутил. — Конечно, — пожал плечами Жан-Жак. — Или ты уже спешишь вернуться в спальню? Они оба, и хозяин, и гость, рассмеялись. Господин Янг сказал: — Эти негры очень жадные до постели, Джей-Джей. Видел бы ты, что творят мои мальчики — настоящие животные! — Юра пока еще несколько робок, — отозвался Жан-Жак и снова обратился к Юре: — Долго мы еще будем ждать? — Кто-нибудь может войти, — тихо сказал Юра. Жан-Жак раздраженно ответил: — Что с того? Как будто вы, негры, не купаетесь все вместе нагишом, без разбора. Не прикидывайся скромником и не зли меня! Раздевайся! — Ну-ну, Жан-Жак, — усмехнулся господин Янг. — Мальчик непокорен — это хорошо. Я люблю таких. Их так интересно объезжать. — Мне приятнее послушание, — ответил Жан-Жак. — И Юре это известно, не так ли? Не говоря больше ни слова, Юра принялся расстегивать рубашку. Стянув ее, он взялся за брюки, все еще надеясь, что Жан-Жак остановит его. Но этого не произошло. Когда Юра оказался перед господами обнаженный, Жан-Жак сказал: — Распусти волосы. Юра послушался. Господин Янг смотрел на него, как смотрят на особо лакомое блюдо. — Никогда раньше я не встречал подобной красоты среди черных, — сказал он хрипло. — Ты мог бы заработать на нем состояние, Джей-Джей. — У меня есть состояние, — отмахнулся Жан-Жак. — Юра, повернись спиной. Юра повернулся — и услышал, как скрипнул диван, когда господин Янг поднялся на ноги. — Ты не возражаешь, Джей-Джей? — Конечно! Чужая рука коснулась Юриной шеи сзади, убирая волосы, и его пробрала дрожь. Господин Янг прицокнул языком. — Грубая работа, — сказал он, проводя ладонью по спине Юры до поясницы. — Кто это сделал? — Мой надсмотрщик, — отозвался Жан-Жак. Господин Янг фыркнул. — Ну разумеется. Наверное, привык хлестать черных на полях. Нет, Джей-Джей, здесь надо действовать тонко. Я порю своих мальчиков сам — видел бы ты их спины после, это настоящее искусство, скажу тебе без лишней скромности. Еще хорошо, — его рука скользнула ниже, и Юра стиснул челюсти и сжал руки в кулаки, сгорая от нестерпимого стыда, — бить по мягкой части кожаной плетью. Особенно когда начинаешь легко, едва касаясь, а потом все сильнее и сильнее. Некоторые из моих мальчиков даже любят это. — Пальцы его замерли там, где кончался позвоночник. Юра стоял закамевший, напряженный; ему хотелось сжаться в комок и куда-то спрятаться, но увы, он мог лишь стоять на месте, подчиняясь чужим рукам, подвергаясь унижению. — Можно, Джей-Джей? — Разумеется, — приветливо ответил Жан-Жак. — Вы мой гость, господин Янг, можете пробовать в свое удовольствие. — Отлично. Грубые пальцы сунулись между половинок. Юра начал дрожать и с силой прикусил губу, чтобы молчать, чтобы не начать умолять о милосердии. — Хм, я смотрю, ты хорошо его раскупорил, — господин Янг рассмеялся. — Но ты не используешь масло, верно? Эдак мальчишки надолго не хватит. Мой тебе совет — для таких дел бери масло, да погуще. Еще хорошо сначала пошуровать там пальцами. Мои мальчики, если как следует их разогреть, сами начинают просить, чтобы я засунул в них кое-что потолще и подлиннее. После этих слов они рассмеялись оба. Жан-Жак сказал, все еще ухмыляясь: — Слышал, Юра? Может, тебе будет лучше у господина Янга, он, я смотрю, опытнее меня, знает, что делать с такими, как ты. — А вот еще хорошая забава, — господин Янг наконец отошел, и Юра с огромным облегчением услышал, как скрипнул под ним диван. — У меня есть на плантациях крупные черные парни, и я иногда велю привести их домой, чтобы они развлеклись с кем-нибудь из моих мальчиков. Очень будоражащее зрелище. Эта беляночка очень хорошо будет смотреться под большим угольно-черным ниггером. Только представь, Джей-Джей — эти белые половинки, которые таранит огромный черный… — Да-да, конечно, — оборвал его излияния Жан-Жак, и Юра к некоторой радостью услышал раздражение в его голосе. — Я понял вас, господин Янг. — Я дам тебе за него двенадцать тысяч долларов. Юре показалось, что сердце его оборвалось и рухнуло в пятки. Он и представить себе не мог, что кто-то может отказаться от таких огромных денег. — Пятнадцать, — сказал Жан-Жак, и господин Янг немедленно ответил: — Договорились! Наступила тишина. Юра не осмеливался посмотреть на своего хозяина. Жан-Жак тоже молчал — кажется, он не ожидал, что его гость согласится. — И что же, — наконец заговорил он, — вы готовы заплатить прямо сейчас? — Сейчас у меня нет с собой таких денег, — признал господин Янг. — Но я могу привезти их… скажем, послезавтра. Договорились? Жадность в его голосе была до того неприкрытой, что Юру снова начала бить нервная дрожь. В этот момент он не мог вообразить себе участи хуже, чем быть проданным такому человеку. — Договорились, — медленно, будто бы нехотя отозвался Жан-Жак. — Отлично! — господин Янг снова поднялся, бодрый и радостный, будто помолодел лет на десять, и подошел к Юре. Тому хватило только одного взгляда в жадное лицо, чтобы сердце в груди сжалось. Господин Янг же приподнял его голову за подбородок, провел пальцем по губам. — Не ниггер, а произведение искусства, — произнес он. — Я найду тебе достойное применение, мальчик. До встречи, Джей-Джей. И с этими словами он покинул гостиную. Воцарилась тишина, в которой Юра слышал лишь свое рваное дыхание. Потом Жан-Жак заговорил: — Ну что? Хочешь стать его рабом? Юра не ответил. Он подобрал свои штаны и начал натягивать их. — Я не велел тебе одеваться, — резко сказал Жан-Жак. И снова Юра смолчал и подобрал свою рубашку. Жан-Жак поднялся на ноги и в мгновение ока оказался рядом. — Ты совсем ума лишился? Отвечай мне! — Почему ты делаешь это со мной? — хрипло спросил Юра. — Какое зло я тебе причинил? Жан-Жак растерялся. Юра не смотрел на него — полуголый, он тискал в руках свою рубашку, лицо его было обморочно-белым. — Ты принадлежишь мне, — произнес наконец Жан-Жак. — Я могу делать с тобой что мне заблагорассудится! И ты должен помнить, что ты мой раб! Мое имущество! Моя вещь! И вести себя соответственно. А вместо этого ты лишь сопротивляешься мне! — Потому что ты хочешь от меня невозможного! — закричал Юра так отчаянно, что Жан-Жак качнулся назад, будто Юра оттолкнул его. — Я не люблю тебя! Твоя постель мне ненавистна! Я не хочу тебя! Жан-Жак с силой ударил его по лицу, швырнув на пол. — Ты забываешься, — выплюнул он, нависая над Юрой. — Какая разница, чего ты там хочешь? Достаточно того, чего хочу я! Ты моя вещь, слышишь?! Юра смотрел на него снизу вверх, зеленые глаза сверкали гневом и непокорством. — Но я не вещь, — тихо сказал он. — Я чувствую. Я думаю. У меня есть желания. Какая же я вещь? Жан-Жак склонился над ним, сжимая кулаки. — Я не знаю, что на тебя нашло, Юра, — тихо прошептал он, — но еще одно слово — и я в самом деле продам тебя Янгу. Может быть, там ты оценишь, каким хорошим хозяином я был. Он не станет терпеть таких слов. Он будет пользовать тебя, хочешь ты того или нет, пока ты не износишься, как старый башмак, и тогда он швырнет тебя своим неграм, и уже они будут пользовать тебя, пока ты не сойдешь с ума от вечной боли и унижения, да и после будут, пока ты не сдохнешь! Ты этого хочешь? Он смотрел в лицо Юры, белое до того, что даже губы перестали быть на нем ярким пятном. Потом эти губы разлепились, и Юра прошептал: — Ты думаешь, под тобой мне лучше? Несколько мгновений они смотрели друг другу в глаза. Наконец Жан-Жак сказал, зло выдохнув: — Довольно, — и кликнул надсмотрщика и слуг. И снова Юру выволокли во двор. Он не сопротивлялся, скованный отчаянием, как цепью. Жизнь в тот миг показалась ему черной и беспросветной. Он стал игрушкой, целиком и полностью зависящей от прихоти хозяина. Что толку в покорности, если в любой миг Жан-Жак может решить, что игрушка надоела ему, и хорошо бы продать ее или вовсе вышвырнуть? Но даже если этого и не произойдет, стоит ли терпеть боль, стыд и унижения? Ради чего, когда никакой надежды не осталось? Так он думал, пока голос Жан-Жака, спорящего с надсмотрщиком — тот твердил, что Юра не выдержит новой порки, а Жан-Жак кричал, что ему плевать, — не прерывал грохот копыт. А потом Юра услышал голос: — Юра! Леруа, отпусти его, черт тебя дери! Юра, уже привязанный к дереву, кое-как оглянулся, широко распахнутыми глазами глядя, как Отабек соскакивает с коня и кидается к нему. Жан-Жак встал у него на пути сам. — Какого черта, Алтын? Я запретил тебе здесь появляться! — Ты лишился ума, Леруа? — рявкнул на него Отабек. — Что ты творишь? — Наказываю непокорного раба! Моего раба, если ты забыл! Убирайся прочь! — и Жан-Жак заорал уже на надсмотрщика: — Я приказал выпороть его! Или делай, или убирайся! По бесстрастному лицу надсмотрщика пробежала тень, но все же он шагнул к Юре, разворачивая плеть, и Юра уткнулся лицом в древесный ствол, собираясь с силами. В этот раз он не будет кричать, плакать и молить о пощаде. Отабек здесь. Он не позволит себе показать слабость перед Отабеком. Юра слышал его голос, низкий, громкий, и это придавало сил. “Только не замолкай, — мысленно попросил он. — Не уходи, останься, выдержи это вместе со мной”. — Я жду! — закричал Жан-Жак, выведенный из себя. Засвистела плеть, Юра зажмурился и с силой прикусил губу. Но боль не пришла. Вместо этого Юра почувствовал, как его вжали плотнее в древесный ствол, и услышал болезненный стон, почти вскрик, над самым ухом. И наступила тишина. Юра рискнул приоткрыть глаза, повернуть голову — и увидел прямо перед собой лицо Отабека, искаженное гримасой боли. Он понял все прежде, чем Отабек улыбнулся ему вздрогнувшими губами — его любимый закрыл его от плети своим телом. — Простите, господин Жан-Жак, — раздался голос надсмотрщика, — но пороть свободных господ я не намерен. Приказ, может, отдаете и вы, а вот спросят с меня, если он доложит властям. Снова стало тихо. Отабек был совсем рядом, и Юра подумал, что настолько близко друг к другу они не были еще никогда. Он улыбнулся, глядя в любимые карие глаза. В этот миг, обесчещенный, избитый, униженный, привязанный для порки, он ощущал себя счастливейшим человеком в мире. Одно присутствие, один взгляд Отабека будто бы вливал в тело Юры новые силы. — Алтын, — заговорил наконец Жан-Жак, — отойди от него. — Иначе что? — спросил Отабек. — Нет, Леруа, это ты отойди. Иначе я отниму у этого малого плеть — думаю, мне даже стараться не придется — и придушу тебя ею. Пусть меня повесят после этого — но ты Юры больше пальцем не коснешься. — Я тебя пристрелю, — яростно произнес Жан-Жак. — Ты совсем спятил, Алтын! Это мой дом и мои рабы! — Мне плевать! — резко ответил Отабек. — Или ты отдаешь мне Юру добровольно — продай, если тебе так проще — или я просто заберу его отсюда. И посмотрю на тех, кто попытается мне помешать! И снова воцарилась тишина. Юра затаил дыхание — он, даже не видя Жан-Жак, ощущал его колебания. — Янг предложил мне за него пятнадцать тысяч долларов. — Я дам тебе двадцать пять. — Завтра. Наличными. — Договорились. В следующее мгновение Отабек отстранился, достал из кармана складной нож и принялся разрезать веревки на руках Юры. Разрезав, поднял Юру на ноги, развернул лицом к себе и крепко обнял. — Подожди еще немного, — прошептал он. — Завтра я заберу тебя. — Где ты возьмешь столько денег? — пробормотал Юра в ответ, прижимаясь к нему и ощущая, как блаженство растекается по всему телу. — Не твоя забота, — улыбнулся Отабек. — Юра мой, — обхватив ладонями лицо Юры, он легко коснулся его губ своими. — Я люблю тебя больше жизни. — И я люблю тебя, — ответил Юра и вцепился ему в плечи. — И буду любить всегда. Даже если ничего не получится… — Получится, — перебил Отабек. — Верь мне. Судорожно вздохнув, Юра сам прижался губами к его рту. Так они стояли, не в силах расцепиться, пока Жан-Жак не произнес злым, хриплым голосом: — Он пока еще не твой, Алтын. И кстати, у тебя вся спина в крови. Получил плетью за раба — как оно, стоило того? — Стоило, — ответил Отабек, но не ему, а Юре, глядя в яркие зеленые глаза. — Скоро увидимся, моя любовь. — До встречи, Отабек, — ответил Юра и наконец разжал руки, хотя больше всего на свете ему хотелось вцепиться в Отабека и никогда его не отпускать. Он смотрел, щурясь не то от солнца, не от подступающих слез, как Отабек вскакивает на лошадь, словно вовсе не чувствует боли в раненой спине. И загадал, глядя в спину удаляющемуся всаднику — пусть это будет наше последнее прощание. Хотя в глубине души Юра не верил, что назавтра все закончится. — Ступай к себе, — приказал ему Жан-Жак — вид у него был мрачнее тучи. Этому приказу Юра охотно подчинился. Жан-Жак же, поднявшись в кабинет, открыл бар, что принадлежал его отцу и в который Жан-Жак еще ни разу не заглядывал. Велев служанке принести льда, он налил себе ячменного виски, что отец привез из Шотландии, и опустился в кресло, полный тяжких и смятенных раздумий. В легкости своего характера, в той простоте, с которой ему все давалось в этой жизни, Жан-Жак никогда не был склонен к размышлениям, к обдумыванию своих поступков, он никогда не задавался вопросом, прав ли он в том, что делает. Жизнь казалась ему простой и прекрасной. Сколько Жан-Жак знал себя, ни в чем ему не было отказа — он получал что хотел от родителей ли, от рабов или от любых других людей, от которых ему случалось чего-то хотеть. Любая девушка, любой юноша, к которым Жан-Жак обращал свое благосклонное внимание, были рады одарить его лаской. Никто и никогда не сопротивлялся ему — кроме Юры. И казалось бы, чего уж проще. Юра был его рабом, невольником, во всем ему подвластным. И Жан-Жак мог сотворить с ним все, что хотел — мог привязать к кровати и надругаться над ним любым приглянувшимся способом, мог избить до полусмерти, покалечить, подвергнуть любому насилию и унижению, мог даже убить — и не понести за это никакого наказания, кроме, может быть, загробного, которое то ли еще будет, то ли нет. И вместе с тем Жан-Жак оказался перед ним совершенно беспомощен и бессилен. Никакими средствами, никакими угрозами, никаким насилием он не мог получить от Юры того, что тот так легко дарил Отабеку. Никогда Юра не посмотрит на него с такой нежностью и доверием, никогда не обратится к нему с такой лаской в голосе, никогда не развернет плечи, не вскинет голову с горделивым достоинством под его взглядом, как делает это под взглядом Отабека, словно говорит ему — вот какой я, смотри на меня, любуйся мною, я такой для тебя. Эти мысли наполняли сердце Жан-Жака гневом, и вместе с тем он ощущал странный трепет, который мог бы ощутить вор, что пробрался в Лувр в надежде выкрасть портрет прекрасной Джоконды — и замерший под ее спокойным взглядом, под ее загадочной улыбкой, словно услышавший: ты не можешь тронуть меня, ты не можешь присвоить меня. Эта красота тебе неподвластна. И так же он, Жан-Жак Леруа, плантатор, владелец множества рабов и среди прочих — Юры, не имел на самом деле власти над ним. Ломай, калечь, убивай — но никакими средствами не вырвешь ты из этой души любовь. Не находя себе места, Жан-Жак поднялся на ноги, прошелся по кабинету, как тигр по своей клетке. Виски в стакане закончился, но он не стал наливать еще, потому что не хотел быть пьян. Он вышел из кабинета и пошел в свою спальню, ведомый смутной надеждой — но, разумеется, она не оправдалась, Юра не дожидался его там. И ведь верно, Жан-Жак сам сказал ему отправляться к себе. Жан-Жак не знал, что ему теперь делать. Мысль расстаться с Юрой все еще была ему невыносима, и еще сильнее терзался он, когда представлял, как Юру увезет Отабек, как он будет целовать эти розовые губы, ласкать эту белую кожу, путаться пальцами в золотых волосах. А Юра будет отвечать ему, отдаваться ему охотно и радостно, совсем не так, как он делал это с Жан-Жаком. Но если он не отпустит Юру, то что же делать тогда? Как он сломит это сопротивление? Как переборет эту упрямую душу? Как получит Юрину любовь? Жан-Жак сел на край кровати и закрыл лицо руками. У него было много молодых друзей, в основном, как и он сам, сыновей плантаторов, и они могли быть добры к своим рабам, жестоки или равнодушны, но все сходились в одном: негры совсем не такие, как белые. Негры ближе к животным. Если, скажем, у белой женщины отнять ее ребенка, она, очень может быть, этого даже и не переживет, особенно если она благородная госпожа. Негритянки же, хоть и плачут сначала, но быстро забывают своих детей, да и мужей. Находят новых, рожают новых. Если у суки отнять щенков слишком рано, она тоже будет беспокоиться и не находить себе места. Но это быстро проходит. Негритянка просто будет убиваться чуть дольше, чем сука. Эта теория говорила Жан-Жаку, что если не отдать Юру Отабеку, то, конечно, Юра первое время будет страдать, гневаться, плакать и ненавидеть Жан-Жака. Но со временем, особенно если Жан-Жак правильно себя поведет, подойдет с лаской и правильными словами, Юра забудет эту блажь и отдаст наконец свою любовь хозяину, как и должно быть. Раб ведь не может любить по-настоящему, всем сердцем, на всю жизнь, как это свойственно белым. Но что-то свербело внутри, какое-то упорное, не желающее сдаваться понимание — ничего не получится. В том ли было дело, что белизна Юриной кожи сбивала Жан-Жака с толку, временами заставляя забывать, что Юра на самом деле ниггер; а может быть, на самом деле, в глубине души, Жан-Жак понимал, что чувства черных так же хороши, как чувства белых, и они такие же люди, а потому ждать от раба, что когда-нибудь он полюбит того, кто разрушил его счастье — бессмысленно. Так Жан-Жак сидел, погруженный в размышления, очень долго. Потом, так ничего и не надумав, он поднялся на ноги, вышел из спальни и пошел к комнате Юры. Он и сам не знал, зачем направляется туда. Заявить Юре, что никогда его не отпустит, и пусть даже не надеется, а потом запереть его у себя в спальне, привязав к кровати, и не выпускать, пока Юра не смирится? Или проститься и велеть, чтобы Юра собирал свои вещи? Жан-Жак не знал. Он не понимал, что творится у него на душе, и не был даже уверен, что если сейчас и примет какое-то решение, то не передумает на следующее утро, а то и вовсе в ближайшую пару часов. Он открыл дверь — и сердце его дрогнуло. Юра лежал на краю кровати в позе, что выдавала крайнюю усталость. Словно сел, а потом не мог больше противиться утомлению, лег, да так и заснул. Рука его свисала с кровати, волосы разметались, лицо было бледно, под глазами залегли глубокие тени. Жалость и раскаяние пронзили Жан-Жака, словно два острых кинжала; и вместе с тем его охватило непобедимое, страстное желание обладать этим человеком, телом его и душой. О, если бы в его власти было убрать с лица Юры эти следы усталости и скорби, если бы при взгляде на него Юра начинал улыбаться, и глаза его сияли! Тихо и прерывисто вздохнув, Жан-Жак опустился на колени перед кроватью. Юра, почувствовав чужое присутствие, открыл глаза — и сразу отодвинулся, а во взгляде его мелькнул страх. — Юра, прошу тебя, — сказал Жан-Жак, — не бойся, я ничего тебе не сделаю. Юра не ответил, глядя настороженно и напряженно. — Ты веришь, что он привезет деньги? — спросил Жан-Жак, не сводя с него глаз. Юра ответил, помедлив: — Да. Голос у него был хриплый. Глубоко вздохнув, Жан-Жак произнес: — Что ж, я тоже в это верю. Такой он человек, этот Отабек Алтын, он не отступится. Юра снова ничего на это не ответил, и тогда Жан-Жак поднялся на ноги и принялся расхаживать по крошечной комнате из угла в угол. Юра следил за ним взглядом, как следят из клеток за людьми хищники, словно выискивают слабину, дожидаясь момента, чтобы напасть. — Он приедет завтра, — говорил Жан-Жак, и в голосе его звучала злоба, про которую он даже не догадывался. — Приедет и привезет деньги. Заберет тебя. Увезет отсюда. Ты больше никогда меня не увидишь. Ты больше никогда не увидишь этого дома, этого поместья, своих друзей. Ты этого хочешь? Юра молчал. Зеленые глаза его были темны и злы, и все больше, казалось Жан-Жаку, было в них звериного, хищного. Правду говорят те, кто считает, что негры недалеко ушли от животных. — Я могу не отпускать тебя, — Жан-Жак остановился, глядя на него. — Ты мой. Ты принадлежишь мне. Я могу сказать, что передумал, и никакими силами он не сможет тебя забрать. Закон на моей стороне. Сухие губы Юры разомкнулись, он наконец заговорил, и голос его звучал все так же хрипло: — Закон — на твоей. Они смотрели друг другу в глаза, хозяин и его раб, и во взгляде раба было открытое, настоящее непокорство, которого Жан-Жаку еще не доводилось видеть. Он и представить себе не мог, что раб может смотреть на него такими глазами. Неужели никто из его предков, из всех этих Леруа, что всегда были добрыми господами для своих рабов — неужели никто из них не ловил на себе такого взгляда? А если да — что они делали? Отправляли на самые дальние от поместья плантации, те, где в низинах, во влажной грязи, под палящим солнцем, собирают сахарный тростник? Наказаниями, тяжелой работой, поркой подчиняли себе? А может, продавали и избавлялись от них? Что же ему делать? Почему его учили доброму обращению с хорошими рабами, но никто не научил, что делать с непокорством? — Почему, — спросил Жан-Жак с горечью и злостью, — ты не хочешь быть послушен мне? Почему не ведешь себя как хороший раб? — Я? — изумился Юра. — Я был тебе послушен! Я делал что ты хотел. А ты был хорошим хозяином? Что ты сделал в ответ? Ты надругался надо мной! — Ты ослушался меня! — закричал Жан-Жак. — Это было твое наказание! — Лжешь! — яростно ответил Юра. — Ты сделал это, потому что хотел. Ты сделал бы это в любом случае. Я просто дал тебе повод. Жан-Жак молчал, сраженный правотой его слов. Юра говорил правду. Жан-Жак возжелал его — и потому не отпустил, как того требовало почтение к памяти родителей, и потому изгнал Отабека, и потому запретил Юре видеться с ним, хотя догадывался в глубине души, что Юра нарушит этот запрет. Он возжелал Юры, его тела и души, и невозможность получить второе, пусть даже он и мог безраздельно владеть первым, точила его, как червь точит древесный ствол изнутри. — Я виноват перед тобой, — прошептал Жан-Жак, пораженный внезапным горьким раскаянием, и снова опустился на колени перед скромным Юриным ложем. Тот замер, глядя на него недоверчиво. — О, Юра, прости, я так виноват перед тобой и перед моими родителями. Он склонил голову, упираясь лбом в край кровати, терзаемый острым стыдом. Почудилось, будто мать смотрит на него, как смотрела она, когда Жан-Жаку случалось нашкодить, и под этим взглядом ему хотелось провалиться сквозь землю. Он почувствовал, как шевельнулся на кровати Юра, придвигаясь ближе, и, невзирая на стыд и раскаяние, сердце Жан-Жака возликовало. Он все же был Юре небезразличен. — Завтра я отпущу тебя, — проговорил он, подняв на Юру взгляд. — Когда приедет Отабек, я отпущу тебя с ним. После долгого молчания Юра спросил: — Не лжешь? — Нет, — покачал головой Жан-Жак и протянул к нему руки, придвигаясь ближе. — Но я попрошу тебя кое о чем. Юра смотрел на него неподвижным настороженным взглядом. Жан-Жак глубоко вдохнул. — Юра, я люблю тебя. Губы Юры дрогнули в немом изумлении. Жан-Жак поднялся на колени, и их лица оказались вровень. — Я знаю, что в твоем сердце нет любви ко мне, кроме, может быть, отголоска братских чувств. Я знаю, что твое сердце принадлежит Отабеку. А завтра ты будешь принадлежать ему целиком и полностью, я клянусь тебе. Но я прошу, — он подался навстречу Юре, их лица теперь были очень близко, — только на эту ночь — полюби меня. Теперь в лице Юры был страх и что-то еще, чему Жан-Жак не мог дать имени, как ни старался. — Я не могу, — прошептал Юра. — Джей-Джей, это невозможно. И все же он не отодвинулся, и это давало Жан-Жаку надежду. Он положил ладонь Юре на щеку и наклонился ближе. — Ты же завтра уедешь, — прошептал Жан-Жак, — и оставишь меня здесь одного, с разбитым сердцем. Я прошу, Юра. Всего одна ночь. Если у тебя не осталось любви ко мне, то неужто не осталось даже жалости? Если так, что ж, скажи “нет”, и я уйду и больше не потревожу тебя. И в этот миг так велики были страдания Жан-Жака, так велико было терзание его сердца, что он и сам искренне верил в то, что говорит правду, что поступит именно так, как обещает; что ж оставалось Юре, слишком юному и слишком наивному, не знавшему мира и жизни в нем, не знавшему, как переменчивы могут быть сердца людей. В этом доме, в этой семье он знал лишь любовь и доброту, и то, что творил с ним Жан-Жак, было для Юры невообразимым безумием, и если бы Жан-Жак сказал, что в него вселился демон, Юра бы поверил, потому что иного объяснения не мог себе представить. И жило в нем внушенное не словами, но обстановкой вокруг, людьми, с которыми он бок о бок ел, пил и спал, непреложное — будь хорошим рабом своему хорошему хозяину. На том жили Леруа, как и многие другие плантаторы Юга, свято верящие: негры — это дети малые, и они, белые, должны быть им родителями — добрыми, в меру строгими, воспитывающими, заботливыми; должны быть судьями в их мелких распрях и утешителями в их незначительных скорбях. И негры отвечали им взаимностью, и были их детьми — послушными в лицо и озорными за спиной, кто ленивым, кто работящим, но почти все — искренне любящими. Юра любил свою семью. Он был выращен в доброте и добрым, как бы он ни пытался это скрыть за дерзостью и грубыми речами. И он видел страдание в глазах Жан-Жака — и не мог на него не откликнуться. Он мог сопротивляться и ненавидеть, когда Жан-Жак мучил его, когда был злым — но как сопротивляться, когда тот едва ли не со слезами на глазах просит о милости? Юра не потянулся к Жан-Жаку первым, но он прикрыл глаза и лицо его стало мягким и спокойным, и Жан-Жак понял это верно. Он качнулся вперед, мягко привлек Юру в объятия и поцеловал его, как никогда не целовал до этого — ласково, нежно, с любовью, как мог бы поцеловать Отабек. Только от поцелуев Отабека Юра вспыхивал от макушки до пят, а Жан-Жака — что ж, он мог это терпеть. Жан-Жак осторожно опрокинул его на кровать, целуя губы, лицо, шею. Руки его скользили по Юриному телу, избавляя от одежды, а потом Жан-Жак попросил: — Обними меня, Юра, пожалуйста, — и Юра исполнил эту просьбу. В этот раз все было иначе — Жан-Жак был нежен и предупредителен, и хоть его ласки не зажгли Юру, они хотя бы не принесли боли; и когда все закончилось, Юра сам коснулся губами повлажневших от слез глаз Жан-Жака. — Не плачь, — попросил он. Ему хотелось сказать что-то еще, что-то ласковое, что утешило бы Жан-Жака, но волнения прошедшего дня и крайняя усталость сделали свое дело, и Юра уснул в объятиях своего хозяина. А Жан-Жак не спал. Сон не шел к нему, и он лежал, широко открытыми глазами впитывая облик Юры, глядя на его расслабленное во сне лицо, на приоткрытые губы, любуясь его тонким белым телом. В нем все еще тлели отголоски любовной истомы, и тоска вползала в сердце Жан-Жака — как бы он хотел проводить так каждую ночь. Он хотел нежной Юриной ласки, хотел держать его тело в своих руках, хотел целовать его губы, смотреть в его глаза, слышать его голос. Он хотел, чтобы Юра смеялся и шутил с ним, как с Отабеком, чтобы Юра смотрел на него, как смотрел на Отабека. Но это было невозможно. Невозможно ли? Вот же он, лежит в руках Жан-Жака, и только что они ласкали друг друга, как любовники. Почему он, Жан-Жак, не может оставить все это себе? Если завтра Отабек не приедет, что останется Юре? Только Жан-Жак и его любовь, которая сможет Юру утешить. Если бы только Отабек не приехал… Но он ведь приедет, потому что он любит Юру, хочет им обладать, а Жан-Жак по себе знал, насколько сильным может быть это желание. Но если бы он не приехал… Но ведь можно сделать так, чтобы он не приехал! Жан-Жак осторожно, чтобы не потревожить Юру, встал с кровати. Все раскаяние, весь стыд, вся жалость были моментально смыты из его души, когда он подумал о том, что может, все же может обладать Юрой так, как ему хочется. Он устроит так, чтобы Отабек не приехал. И Отабек не приедет. И Юра будет разочарован. А что Жан-Жак приложил руку — об этом Юра попросту никогда не узнает. С такими мыслями он неслышно вышел из комнаты. И вскоре, оседлав коня, уже покидал пределы поместья. *** А утром, когда Отабек, не спавший ночь, проделавший столько миль верхом, что лошадь его была едва жива, но добывший несметную сумму, которую он пообещал Жан-Жаку, подъезжал к поместью, его встретил небольшой вооруженный отряд под предводительством местного шерифа. — Простите, господин Алтын, — сказал шериф, снимая шляпу, — но господин Леруа сообщил, что вы беспокоите его и домочадцев в его поместье, покушаетесь на его имущество, и хотя он недвусмысленно просил вас больше на его земле не появляться, вы пренебрегли его просьбой, да к тому же пытались его ограбить. Боюсь, вам придется развернуть коня. Отабек почувствовал, как ярость и отчаяние застилают ему глаза. — У нас была договоренность с господином Леруа, — произнес он, все еще надеясь, что это ошибка, а не подлость. — Мы договорились, что я приеду сегодня и привезу деньги за раба, которого он обещал мне продать. — Да, господин Леруа сказал, что вы так скажете, — кивнул шериф. Говорил он, как все южане, с ленцой, растягивая слова, а так как речь его была грубовата, да к тому же изрядно искажена табачной жвачкой, которую он жевал не переставая, разобрать, что он говорит, порой становилось сложно. Отабек слушал его со всем возрастающим раздражением и гневом, хотя и понимал, что шериф лишь исполняет то, что ему велел Жан-Жак — не иначе, приплатив за беспокойство. — Господин Леруа, — продолжал между тем шериф, — сказал, что вы пытались похитить этого раба, и он застал вас на месте преступления, и чтобы отделаться от вас миром, пообещал вам раба продать. Однако же на самом деле господин Леруа вовсе не желает вам ничего продавать, как не желает и видеть вас на своей земле, так что, господин Алтын, придется вам развернуться и убираться восвояси. — А сказать все это мне в лицо господин Леруа не желает? — дрожа от ярости, спросил Отабек. — Едва ли, господин Алтын, — усмехнулся шериф. — Вы, северяне, похоже, не слишком понимаете, как ведутся дела здесь, на Юге. Господин Леруа один раз сказал “нет”, а если джентльмен сказал “нет”, значит, так тому и быть. Но вы, северяне, считаете, что деньги решают все, а потому настаиваете и торгуетесь. Думаете, если вы предложите джентльмену больше денег, он согласится продать вам своих рабов? Так вот, нет, сэр. Это Юг, здесь хозяева издавна ценят своих рабов, а те — хозяев, и мы не продаем своих негров заезжим янки! — Вы не понимаете, — проговорил Отабек в бессильном отчаянии. — Все не так. Я люблю этого человека. Этого раба, называйте как хотите. А он любит меня. Я всего лишь хочу… Он замолк, задохнувшись от бессилия. Взгляд шерифа сделался сочувствующим, но голос по-прежнему был тверд. — Может, я и понимаю вас, господин Алтын, но все же это господину Леруа решать, хочет он продать вам своего раба или нет. Семья Леруа — хорошие, достойные люди, здесь все их знают, они не обижают своих рабов. Если господин Леруа не хочет продавать вам своего раба — значит, вы этого не заслуживаете. Сказать-то можно все, что угодно, а может, вы наиграетесь с мальчишкой да и продадите его скупщикам негров для плантаций. Отабек слушал это, сгорая от гнева. Все, что говорил ему шериф, без сомнения, исходило из уст Жан-Жака, словно он сам говорил сейчас с Отабеком, смеясь ему в лицо. Стиснув поводья измученной лошади, Отабек заговорил сквозь зубы: — Вы все равно меня не остановите. Ни вы, ни Жан-Жак. Я найду способ пробраться сюда, я заберу Юру… — А вот за такие слова, — решительно заявил шериф, — мы вполне можем и задержать вас, господин Алтын. Слезайте-ка с коня. Не вынуждайте моих молодцов стаскивать вас силой. И Отабек был арестован — на что, собственно говоря, Жан-Жак и рассчитывал.