Освобожденный

Юра бесплодно прождал весь день. Проснулся он рано — и выдохнул с облегчением, поняв, что Жан-Жак ушел. Из комнаты он выходить не стал, опасаясь столкнуться с хозяином, а когда Анна принесла ему завтрак, Юра сказал, что не голоден. Он и правда не был голоден. Из-за волнения ему бы кусок в горло сейчас не полез. Сначала Юра пытался читать, но глаза впустую скользили по строкам — он не мог воспринять ни слова. Потом он ходил по комнате из угла в угол, будто зверь по клетке, невольно вспоминая, как вчера так же мерил шагами эту комнату Жан-Жак. Потом он начал танцевать. Ему не хотелось, но танец всегда помогал забыться, выкинуть из головы лишние мысли, и сейчас Юра был рад прибегнуть к этому способу. Сегодня с ним не было Анны или Марии с их тягучим пением или кого-то из парней с барабанами, и Юра танцевал лишь под ту музыку, что звучала у него в голове, танцевал то, чему его учили Анна и Мария: странные, колдовские танцы черных. Женщины рассказывали — там, откуда родом их предки, на черном континенте, где нет больших домов, где не бывает холодов, где не надо собирать тростник, хлопок и индиго, а главное — где нет рабов и господ, этими танцами творится магия. Можно призвать дождь или дичь в свои леса, можно наслать хворь на скот врага или поселить страх в его сердце. И есть танцы для воинов, собирающихся в бой — они вселяют мужество в их сердца и надежду в души тех, кто будет их ждать. Это и танцевал Юра. Он ждал Отабека, как ждут благословенного дождя; но что-то подсказывало Юре, что надо готовиться к бою. Потом он, таясь и крадучись, дошел до купальни, чтобы освежиться. И вернулся в свою комнату — чтобы ждать дальше. Солнце двигалось по небу от востока на запад, выжигая густую синеву предрассветного утра до бледной голубизны знойного полудня и оставляя за собой линялую синь вечера. И чем ниже оно спускалось, чем краснее становился его диск, чем темнее становился воздух, тем призрачнее делалась надежда Юры. Когда на поместье опустилась ночь и смолкли голоса рабов, а в ветвях запели ночные птицы, она умерла окончательно. Отабек не приехал. Юра лежал на кровати в темноте своей комнаты, не имея сил даже чтобы встать и переодеться ко сну. Он, в общем-то, и не хотел спать, как не хотел есть и даже пить. Уже несколько часов у него во рту не было ни капли воды, горло пересохло, но даже жажда не могла заставить Юру подняться, так велико и черно было его отчаяние. Отабек не приехал. Юра произнес эти слова шепотом — и не поверил в них. Как такое могло произойти? Не мог же Отабек лгать ему. Юра смотрел ему в лицо, в глаза, и видел там ту же любовь, о которой говорили уста. Может быть, Юра еще слишком молод, слишком мало знает мир и людей, но он способен отличить правду от лжи. Если бы Отабек не собрал нужную сумму денег, он и тогда — Юра был уверен в этом — приехал бы. Попросил бы об отсрочке, о долге, да что угодно. Но он бы не оставил Юру вот так ждать и терять надежду. Нет, Отабек не мог его бросить. Юра был уверен в нем, как не был уверен даже в самом себе. Значит, что-то помешало ему. Кто-то помешал ему. И словно в ответ на эти мысли, дверь в комнату приоткрылась, скрипнув петлями, и вошел Жан-Жак. — Как ты себя чувствуешь, Юра? — спросил он с таким искренним участием, что Юра на мгновение усомнился в своих подозрениях. Но тут же его взгляд, ставший в эти мгновения невероятно острым, выхватил тени на лице и красные прожилки в глазах — несомненные следы бессонной ночи. Он не стал отвечать, следя за Жан-Жаком взглядом. Тот подошел к Юриной кровати и присел рядом с ним. — Юра, он не приехал. А то, конечно, Юра не заметил этого сам. Ноздри его дрогнули от гнева. — Мне очень жаль, — добавил Жан-Жак, и ладонь его легла на Юрино плечо. Юра дернулся, сбрасывая ее. Глаза Жан-Жака опасно сузились. — Где ты был ночью? — резко спросил Юра, не дожидаясь вспышки его гнева. — Ты спрашиваешь о таком своего хозяина? — в голосе Жан-Жака зазвучала едва скрытая злость. Юра, отстранившись от него, сел на кровати. — Спрашиваю. Я вижу, что ты не спал. Где ты был ночью? — Я не спал, — подтвердил Жан-Жак, побледнев, — потому что не мог заснуть. Потому что меня терзали мысли о нашем расставании, Юра. Или ты не слышал меня вчера? Я люблю тебя. — Ложь! — отчеканил Юра. — Ты куда-то ездил. Ты что-то сделал, чтобы помешать Отабеку приехать. Это не любовь, Джей-Джей. Когда любят — желают любимому человеку счастья! А не порют его плетью. Жан-Жак смотрел на Юру, на его горящие гневом зеленые глаза, на алые пятна на бледных щеках, и хотя им владел едва удержимый гнев, он все же не мог не любоваться Юрой в эти мгновения. Как же он был красив, как хорош в своей ярости! Сердце Жан-Жака трепетало от темной радости — Юра все-таки остался с ним! Теперь лишь нужно найти к нему подход. Быть осторожным, нежным, любящим, показать Юре, что он, Жан-Жак, достоин его любви. На мгновение им овладела злость — да почему он вообще должен так унижаться перед рабом, ползать перед ним на коленях, вымаливая любовь? Но Жан-Жак овладел собой. Это же только на время. Он добьется Юриной любви — и тогда тот будет принадлежать ему весь, целиком и полностью. — Юра, я не делал ничего подобного, — произнес он мягко. — Поверь, я и сам не мог дождаться, когда приедет Отабек. Ты измучил меня, Юра. Возможно, если бы ты уехал, я бы смог избавиться от этого терзающего меня чувства… — Так дай мне свободу, — перебил Юра. — Подпиши вольную, и я уеду. Жан-Жак растерялся. Он не ждал таких слов и сейчас горько корил себя за это — очевидно же было, что Юра потребует отпустить его. Несколько мгновений они смотрели друг на друга молча, пока жестокая усмешка не исказила рот Юры. — Все ты лжешь, Жан-Жак. Все твои слова — сплошная ложь. Жан-Жак вспыхнул от ярости и вскочил на ноги, нависая над Юрой. Он хотел схватить его, намотать на кулак длинные пшеничные пряди, выволочь Юру на двор, швырнуть лицом вниз в пыль, высечь так, чтобы Юра и думать забыл о своей дерзости. Но он вовремя остановился. Это не подействует. Он должен быть добрым господином — только так он завоюет Юру. — Хорошо, — сказал он, отступив на шаг. — Думай что хочешь. Я не подписываю вольные документы, потому что отвечаю за тебя, Юра. Если сейчас тебя отпустить, ты либо кинешься к Отабеку — к тому человеку, который не нашел в себе храбрости приехать сегодня, пусть даже и не собрал нужной суммы, — либо отправишься на край земли в поисках своей семьи, и результатом станет лишь то, что первые же лихие люди, на которых ты нарвешься, ограбят тебя, изнасилуют и бросят умирать. Но ты волен и дальше считать мою заботу господским самодурством. Я переживу это. И, собрав всю силу воли, что у него была, Жан-Жак вышел из комнаты — и услышал, как в дверь с грохотом что-то ударилось. Что ж, пусть кидается вещами. Пусть бьет посуду, ломает мебель, да хоть режет свои подушки и матрас. Чем быстрее Юра выплеснет свою злобу, тем лучше. Этот раунд остался за Жан-Жаком. В кабинете своего отца Жан-Жак достал из сейфа так и не подписанную вольную. Он много раз задавался вопросом, почему родители так и не подписали ее. Ведь они же могли оставить ее в сейфе и просто поручить Жан-Жаку, в случае чего, огласить их волю. Но они этого не сделали, потому что тоже не хотели отпускать Юру на свободу. Беспокоились за него, да, но в то же время — Жан-Жак верил в это — и сами понимали, какое Юра бесценное сокровище. Как расстаться с ним? Да это все равно что выбросить в канаву золотые слитки. Нет, он так не поступит. Никогда не поступит. Юра останется с ним навсегда, и более того, останется по своей воле. Аккуратно развернув документ, Жан-Жак неспешно разорвал его на две части, потом — на четверти, потом — на восьмые, и продолжал рвать, пока кусочки бумаги не стали слишком мелкими. Тогда он ссыпал их в пепельницу и поджег. *** Отабека продержали в заключении три дня. Нельзя сказать, чтобы с ним дурно обращались — нет, обращение было вежливым, ему давали вдоволь воды, приносили хорошую еду, да и постель его была вполне удобной. Шериф забрал найденные при Отабеке деньги, но тщательно упаковал их в бумагу и убрал в сейф, заявив, что они останутся в неприкосновенности и он забирает их лишь затем, чтобы Отабек не пытался подкупить охрану. И все же эти три дня были невыносимы. Отабек метался по камере в полном отчаянии. Что теперь предпримет Жан-Жак? Вдруг он увезет Юру? Вдруг изобьет его до смерти? Или отправит работать на плантации? Но даже если ничего из этого — как Отабеку забрать Юру, когда его выпустят на свободу? Три дня спустя, выпущенный из камеры, с деньгами, которые теперь утратили всякий смысл, Отабек подъезжал к поместью Криспино. Сара и Мила выскочили ему навстречу. — О господи, мы не знали уже, что и думать! — воскликнула Сара. — Сначала решили, что все получилось, и вы уехали, но ведь все твои вещи остались здесь, да и неужто ты бы не заехал попрощаться! И тогда мы решили, что ты не нашел деньги и украл Юру, а потому был вынужден бежать. И тут наши негры приносят известие, что Юра все еще у Леруа, а ты там даже не появлялся… О Отабек, что же случилось? — Давайте войдем в дом, — ответил Отабек устало. Ему не хотелось говорить с ними сейчас, не хотелось рассказывать, как в очередной раз он поверил в порядочность Жан-Жака и был обманут. Подумать только, он мог бы просто увезти Юру, просто украсть его, они бы уехали и сейчас были бы свободны и вместе! Почему же он так промедлил? Рассказать все же пришлось — девушки дали ему прийти в себя с дороги, но потом усадили за стол и накинулись с расспросами, да так, что не отвертеться. Пришлось отвечать. К концу рассказа в столовой появились Микеле и Эмиль; когда Отабек закончил, Микеле резко сказал: — В прошлые века его стоило бы вызвать на дуэль и убить за то, что не держит слова! Эмиль же проговорил негромко: — Отабек, вам надо бежать. Отабек мрачно кивнул. Больше он не будет думать о том, правильно ли это. У него нет другого выхода. Ни за что на свете он не оставит Юру в руках Жан-Жака. — В поместье Отабека не пустят, — сказал Микеле. Сара ответила: — Зато пустят нас. У меня есть план. *** В те дни, что Отабек провел в заключении, Жан-Жак обдумывал, как ему поступить с Юрой. Он старался держать в узде свой гнев и страстное желание, и ему это удавалось; но пользы с того пока не было. Впрочем, Жан-Жак и не думал, что ему удастся завоевать сердце Юры сразу — нет, на это требовалось время и терпение. У Жан-Жака было не очень хорошо со вторым, но что хуже — плохо было и с первым. Он знал, что шериф не сможет задержать Отабека надолго, как знал и то, что Отабек не откажется от попыток заполучить Юру. Так или иначе, тайно или явно, но он появится в поместье. И тогда к Юре вернется надежда. Этого допустить было нельзя. Самым лучшим вариантом было бы уехать отсюда подальше и забрать Юру с собой — смена обстановки пошла бы ему на пользу, а заодно и переменила бы его чувства. Да что там, Жан-Жак вполне мог исполнить самое заветное Юрино желание и поехать с ним на поиски его семьи. Однако финансовые дела Леруа шли не очень хорошо, и Жан-Жак понимал, что просто не может позволить себе оставить сейчас поместье и плантации без присмотра. Да и, честно говоря, путешествие он тоже себе позволить не мог, особенно такое, какое хотел, чтобы поразить воображение Юры богатством и роскошью, чтобы катать его на самым дорогих пароходах и селить в самых роскошных гостиницах. Что ж, они отправятся в путешествие позже, когда дела наладятся — не может же вечно все быть плохо? И тогда — тогда Юра будет весь его, без остатка, душой и сердцем. Жан-Жак улыбался, представляя, как они будут садиться в Нью-Йорке на огромный пароход, чтобы пересечь Атлантику, и как Юра будет, раскрыв рот, глазеть на это прежде невиданное им чудо. И они минуют остров со Статуей Свободы, и перед ним раскинется открытый океан — мили и мили воды, сколько хватает глаз, вода от горизонта до горизонта. Они будут плыть среди чванливых господ и дам в роскошных платьях, и Юра будет разговаривать с ними галантно и учтиво, а вечерами, в их огромной, с собственной палубой, каюте смеяться над этими напыщенными индюками и передразнивать их британский выговор. Они приплывут в Ливерпуль, и Жан-Жак покажет Юре огромные верфи, а потом — заводы, посадит его на поезд, и они поедут в Лондон по этой сырой, зеленой, холмистой земле. И Юре не понравится Лондон, дымный и грязный, и они отправятся в Дувр, чтобы, переплыв Английский канал, высадиться на берегах прекрасной, нежной Франции. И Жан-Жак будет учить Юру французскому языку. И они приедут в Париж, и будут гулять по набережным Сены, любоваться острым силуэтом Нотр-Дама, и Жан-Жак расскажет Юре историю, написанную месье Гюго, о зеленоглазой цыганке и влюбленном в нее горбуне, что звонил в колокола собора, а она оказалась так глупа, что предпочла ему напыщенного красавца-военного. Жан-Жак оборвал свои мысли, хмурясь, из-за чего-то, что встревожило вдруг его сердце. Но что же? Он смотрел, сидя в кабинете отца, на двор за окном, но не видел его. Но Жан-Жак не был из числа людей, склонных добираться до сути своих мыслей. Он выбросил внезапную и, как ему думалось, беспочвенную тревогу из головы, как и мечты — для них наступит время позже. Сейчас ему надо было решить, как спрятать Юру так, чтобы Отабек, даже если появится здесь снова, не увидел его, а главное — чтобы сам Юра не увидел Отабека. А может быть, отправить Юру собирать индиго? Это не слишком сложная работа, проще, чем собирать хлопок и тем более — рубить тростник. Таким образом удастся убрать Юру подальше от дома, а заодно и показать ему, что он, Жан-Жак, не так уж нуждается в его обществе. Это научит Юру ценить то, что у него есть тут, в доме, и когда Жан-Жак вернет его, он будет более покладистым. Юра ни словом не возразил, когда Жан-Жак объявил ему о своем решении, и даже не особенно изменился в лице. Был он бледен, лицо осунулось, словно он долго не ел. Жан-Жак смотрел, как Юра переодевается в выданную ему простую одежду полевого рабочего, двигаясь чуть скованно из-за боли в исполосованной кнутом спине, и ему захотелось вдруг содрать с Юры эти безобразные тряпки, притащить его к себе в спальню, швырнуть на кровать — и заставить, каким-то чудом вынудить Юру любить его. Он с трудом удержал себя от необдуманных действий. Нет, ему следует быть терпеливым. Строгим, но заботливым. Хорошим хозяином. Пусть Юра отправляется работать в поле. Он вернется — и тогда Жан-Жак получит свое. Два дня Юра работал в поле, вечером возвращаясь не в дом, но в одну из хижин для рабов, и Жан-Жак еле сдерживал себя, чтобы не послать за ним или даже не пойти самому. На третий день в поместье приехал вестовой от шерифа с сообщением, что Отабек Алтын выпущен на свободу. Прошло еще три дня, в которые Жан-Жак нетерпеливо ждал, что Отабек появится в поместье. Но он не появился. Жан-Жак совсем было выдохнул с облегчением, решив, что Отабек все же отступил от безнадежного дела, но тут случилось то, чего он не ожидал и ожидать никак не мог. На седьмой день после того, как Отабек Алтын уехал, пообещав привезти деньги, на подъездной дорожке показалась карета. Жан-Жак, смотревший в окно, сразу узнал наемный экипаж, какие возили пассажиров от железнодорожной станции. Но кто это мог к ним приехать? Дверца кареты распахнулась, и из нее показался молодой мужчина, одетый с галантной небрежностью, в дорогой, шитый у портного костюм и плащ. Обувь его была элегантна и тщательно начищена, светлые как серебро волосы красиво уложены. Красивое лицо наводило на мысли о тщательном уходе, возможно, таком, какой более пристал женщине, чем мужчине. И все же, невзирая на очевидную зажиточность этого господина, что-то в нем подсказывало Жан-Жаку, что этот незнакомец — не из джентльменов. Он сам вышел навстречу гостю, приветствуя его, как того требовало южное гостеприимство. — Ах, вы, должно быть, господин Жан-Жак Леруа, — воскликнул гость, кланяясь. — Меня зовут Виктор Никифоров. Я, видите ли, юрист. Представляю интересы господина Николая Плисецкого. Вам что-нибудь говорит это имя? И взгляд его светлых глаз так и впился в Жан-Жака, однако тот с искренностью покачал головой. — Прошу прощения, это имя мне неизвестно, — и жестом пригласил гостя в дом. В доме Жан-Жак приказал подать кофе, готовясь к длительному разговору, но гость его перешел к делу сразу, демонстрируя спешность, присущую жителям Севера и считающуюся на Юге едва ли не неприличной. — Николай Плисецкий, — заговорил он, — это богатый землевладелец из России. Жан-Жак внутренне замер, услышав это слово. Заметил ли его напряжение Виктор, было непонятно — в тоне его голоса ничего не изменилось. — Так вышло, что хотя господин Плисецкий уже немолодой человек, у него нет детей. Вернее, у него был сын, но много лет назад, будучи еще очень юным, он разругался с отцом и уехал. Его звали Юрий, — Виктор мягко улыбнулся, не сводя с Жан-Жака глаз. — Может быть, это имя вам известно? — Нет, — резко ответил Жан-Жак. — И я не вполне понимаю, для чего вы рассказываете мне эту историю. — Я к этому перейду, — ласково заверил его Виктор. — Нам какое-то время удавалось следить за передвижениями Юрия при помощи посланий, которые он передавал через слуг, но вскоре и они прекратились. В конце концов один из слуг, которые поехали с Юрием, вернулся и рассказал, что господин его окончательно разорился, растратив все деньги на азартные игры, выпивку и женщин, и слуги разбежались, потому что им нечего стало есть. Он один оказался достаточно верен семье, чтобы вернуться домой. — Тогда господин Плисецкий, снедаемый тревогой и горем, начал розыски непутевого юноши. Но увы, они ни к чему не привели. И лишь много лет спустя, когда за дело взялся ваш покорный слуга, — Виктор слегка поклонился, — нам удалось напасть на след, который вел в этот штат. У одного из богатых помещиков здесь, как узнали мы, был приятель, который долгое время жил при доме, очень красивый молодой человек с волосами светлыми, как солома. Мне очень любопытно, господин Леруа, слышали вы что-то об этом? Жан-Жак с равнодушием, которого на самом деле не ощущал, пожал плечами. — Вы говорите, это было много лет назад. Скорее всего, я был еще ребенком, или же меня вовсе не было на свете. Мои родители, возможно, могли бы вы просветить, но увы, их больше нет с нами. — Я вам соболезную, — ответил Виктор без тени сочувствия в голосе. — Однако же есть еще один интересный момент. Слухи так же утверждают, что у Юрия была связь с одной из девушек из поместья, невольницей. И что от этой связи родился ребенок. Он должен быть вашим ровесником, господин Леруа, или немного моложе. Об этом-то вы должны были слышать. — Боюсь, господин Никифоров, мне нечем вас обрадовать, — развел руками Жан-Жак. — Видите ли, к сожалению, такие истории не редкость в наших краях. Заезжие гости, сыновья плантаторов, а то и сами плантаторы частенько вступают в связь с рабынями и оставляют им потомство. Если мальчик, о котором вы говорите, родился от рабыни, он такой же раб, как и она, и прислуживает своим господам в доме или работает на плантации. И даже если на вид он белый, он все равно раб. Виктор неспешно кивнул, не сводя с Жан-Жака глаз. — Не помню, чтобы я говорил о мальчике, — заметил он, и кровь бросилась Жан-Жаку в лицо — он понял, что выдал себя. — Я понятия не имею, какого пола этот ребенок, честно говоря. И кстати, я совершенно не уверен, что он белый — мне ничего не известно об этой девушке, которая приглянулась Юрию, она могла быть черна как ночь. Но вы, господин Леруа, заговорили о белом мальчике. Почему? — и он, склонив голову, вперил в Жан-Жака пронзительный взгляд, хотя губы его продолжали растягиваться в улыбке. — Я предположил, — сухо ответил Жан-Жак. — Это очень просто. В домах много почти белокожих, очень красивых рабынь, чаще всего именно они привлекают внимание. Плод такого союза будет так же бел, как вы или я, иногда в таких детях невозможно распознать негров. А что до пола… я опять же предположил. — Он пожал плечами. — Надо полагать, ваш клиент старательно ищет наследника. — Это правда, — кивнул Виктор. — Впрочем, внучка его бы тоже устроила. Что ж, верно ли я понимаю, что вам ничего не известно об этом… предположительно белом, предположительно мальчике? — и он снова улыбнулся. — Нет, — резко ответил Жан-Жак и тут же подумал, что надо было придумать что-то, соврать, что вроде бы он слышал такую историю, назвать фамилию какого-нибудь плантатора, живущего подальше отсюда. Но он никогда не умел убедительно врать — он и сейчас, глядя на Виктора, понимал, что тот не поверил ни единому его слову. Как хорошо, что он вовремя услал Юру на поле! — Что ж, очень жаль, — вздохнул Виктор и поднялся на ноги. — Благодарю вас за кофе и за беседу, — он отставил нетронутую чашку и пошел на выход, но у самой двери обернулся. — Если бы такая история произошла, скажем, у вас на плантации, и если бы этот юноша был вашей собственностью, господин Плисецкий предложил бы вам огромную сумму в качестве выкупа, уверяю вас. — Благодарю, я не нуждаюсь в деньгах, — отрезал Жан-Жак. — Даже если бы речь шла, — Виктор слегка запрокинул голову и прижал палец к губам, — ну, скажем, о пятидесяти тысячах долларов? Мне кажется, на такие деньги можно купить все ваше хозяйство, и еще останется. — Я повторяю, — произнес Жан-Жак, скрипнув зубами, — мне ничего не известно об этой истории и об этом рабе, даже если он существует. Я ничем не могу вам помочь. — Я понял вас, господин Леруа, — Виктор сладко улыбнулся. — Что ж, в таком случае я откланиваюсь. И он вышел во двор. Там дожидалась карета — лошадей не распрягали. Виктор легко запрыгнул внутрь, прикрыл за собой дверцу и приказал кучеру трогаться. “Ты проговорился, Жан-Жак Леруа, — думал он, вспоминая разговор с хозяином поместья. — Ты, без сомнения, знаешь, кто этот юноша. Все подтверждается, теперь я почти уверен, что сын Юрия живет здесь, в этом поместье. Но почему-то хозяин не хочет его продавать, даже за очень большие деньги. Я должен объехать соседей. Кто-то, да даст мне ответы”. Жан-Жак из окна смотрел, как карета отъезжает, и едва сдерживал свою ярость. Вот и еще появились люди, которые стремятся отнять у него Юру. Да за все золото мира Жан-Жак бы его не продал, даже если бы ему грозила нищета. Пусть не стараются. А законных способов забрать Юру они не найдут. Его отец может быть хоть принцем крови — если мать рабыня, то и ребенок ее раб. Мать Юры была имуществом семьи Леруа, а значит, Юра принадлежит Жан-Жаку. Закон на его стороне. “Сегодня вечером прикажу привести его ко мне, — подумал Жан-Жак, ощущая, как от одной только мысли об этом становится легко и радостно на душе. — Угощу его вкусной едой, окружу нежностью и заботой”. И тут же ему пришло в голову — зачем ждать вечера? Он может приказать, чтобы Юру прислали в дом прямо сейчас. Так Жан-Жак и поступил, и полчаса спустя Юра вошел в гостиную — в грубой домотканной одежде, с волосами, собранными в растрепанный пучок, с соломенной шляпой в руках. Несколько мгновений Жан-Жак, широко раскрыв глаза, жадно рассматривал его — за несколько прошедших дней он успел соскучиться по Юре. — Я решил, что ты можешь вернуться в дом, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал мягко. — Вымойся, переоденься и возвращайся сюда. Не сказав ни слова и даже не посмотрев на Жан-Жака, Юра ушел. Это разозлило и расстроило Жан-Жака, но он сказал себе — подожди, дай ему время. Он отойдет. Даже такой упрямец, как Юра, не может не признавать, что в господском доме сытнее и уютнее, чем на поле и в негритянских хижинах. Утешившись этими мыслями, Жан-Жак распорядился подать им легкий обед. Юра вернулся, когда уже накрыли на стол. С чисто вымытыми, заплетенными в косу волосами, в своей обычной одежде, он показался Жан-Жаку восхитительно красивым. Он поманил Юру к себе, указал на стул рядом. — Садись. Ты, наверное, голоден. Юра покачал головой и не двинулся с места. — Я не хочу есть, — и добавил, будто ударил: — Хозяин. Жан-Жак нахмурился. — Юра, что за выходки? Садись за стол и не серди меня. — Рабу не пристало сидеть за одним столом с хозяином, — отозвался Юра — в голосе его звучал яд и насмешка. — Если у хозяина нет для меня работы в доме, я вернусь на поле. — У меня есть для тебя работа, — произнес Жан-Жак, начиная злиться. — Какая? — спросил Юра, глядя на него в упор нахальным взглядом. — Ноги раздвигать? Нет уж, я лучше вернусь на поле. Разъяренный, Жан-Жак вскочил на ноги и подошел к нему. — А ты не думаешь, что ты мой раб и должен делать то, что я тебе скажу? — Да, — резко ответил Юра, глядя ему в глаза. — Я твой раб и буду работать на твоих полях, делать то, что мне скажут, пока не сдохну. Ты можешь не давать мне еды и воды, может бить меня плетью хоть каждый день, у тебя есть это право. Но если ты попробуешь еще хоть раз протянуть ко мне свои похотливые руки — клянусь, Джей-Джей, я убью тебя. Я разорву тебя голыми руками, если придется. Ты больше меня не получишь. С чувством гнева и беспомощности Жан-Жак смотрел в его искаженное яростью лицо, в горящие зеленые глаза, и не знал, что сказать и сделать. Неужели же его план претерпел крах? Неужели же, что бы он ни сделал, он не сможет завоевать сердце Юры? — Послушай, — заговорил Жан-Жак наконец, и голос его звучал ласково и мягко, — я понимаю, ты утомлен и расстроен, и видишь во мне врага. Но я не враг тебе. Я желаю тебе только счастья. Разве я сейчас пытаюсь что-то сделать с тобой против твоей воли? Я всего лишь приглашаю тебя за стол… — Как будто ты до этого сделал мало! — перебил Юра, сжимая кулаки. — Не пытайся заговорить мне зубы, Джей-Джей. Я больше на это не поддамся. Желаешь мне счастья — дай свободу. Если нет, то мы лишь хозяин и раб, и ничего больше. И я буду работать на тебя, потому что так требует закон. Но я не буду твоей игрушкой. Жан-Жак придвинулся ближе, нависнув над ним. — А если я сейчас позову людей, прикажу привязать тебя к своей кровати и так оставить? И буду делать с тобой что захочу и когда захочу? Ты этого хочешь? Юра побледнел так сильно, что даже губы у него сделались серыми. Но голос его, когда он заговорил, не дрогнул: — Ты не сможешь держать меня привязанным вечно. Однажды тебе придется меня развязать. И тогда я тебя прикончу. А если не выйдет — покончу с собой. — Он вскинул голову и оскалил зубы. — Я не буду твоим любовником, Жан-Жак. Никогда, слышишь? Никогда! Жан-Жак смотрел на него, разъяренный и абсолютно бессильный. Он мог бы ударить Юру — но тот поднимется и рассмеется ему в лицо. Он мог бы исполнить свою угрозу, привязать Юру к кровати и насиловать его каждую ночь — но уже и сам понимал, что не получит от этого никакой радости. Он не мог только отпустить Юру. Одна только мысль об этом приводила его в бешенство. Вне себя от ярости, Жан-Жак вытянул руку и схватил Юру за горло. — Раз ты так хочешь умереть, — прорычал он в бледное запрокинутое лицо, — почему бы мне не удавить тебя прямо сейчас? Он тряс Юру как куклу, а тот хрипел и цеплялся пальцами за его запястье. И такова была злость Жан-Жака, что, возможно, все и кончилось бы убийством, если бы не неожиданные звуки, что донеслись снаружи: топот копыт, звяканье сбруи, девичий смех. Этот шум привел Жан-Жака в чувство — он ослабил хватку, и в этот момент вбежавшая в столовую Анна сказала: — Хозяин, там приехали молодые барышни и… ой… Она замолчала на полуслове и прижала руки ко рту. Жан-Жак отпустил Юру, и тот рухнул на пол, хрипя и задыхаясь. — Какие барышни? — спросил Жан-Жак, и голос его прозвучал как карканье. — Мисс Бабичева, мисс Криспино и мисс Янг, — пролепетала Анна. — И с ними братец мисс Криспино. — Проводи их в гостиную, — распорядился Жан-Жак. — Я сейчас приду. Анна убежала, а Жан-Жак, вздернув Юру с пола за грудки, швырнул его на диван, навис над ним и заговорил быстро и тихо: — Вот что, Юра. Слушай и запоминай, повторять я не стану. Благодаря моим родителям ты вырос в роскошном доме, на мягкой постели, на сытной еде, а не среди грязных черных детишек на глиняном полу. И ты должен быть признателен. Так вот, или ты войдешь в мою спальню как любовник, ляжешь в мою постель и будешь любить меня, как полагается благодарному рабу, или я продам тебя Янгу. Клянусь богом, я так и поступлю! Выбор за тобой. Юра был страшно бледен, в широко распахнутых глазах его читалось отчаяние. Но сердце Жан-Жака, полное злости и обиды, не дрогнуло. Выпрямившись, он сорвал с шеи платок и швырнул его Юре. — Приведи себя в порядок и прикрой горло. Ты идешь со мной к гостям. Когда Жан-Жак и Юра вышли в гостиную, они увидели девушек — Сару, Милу и Изабеллу, что сидели на диванчиках, разложив пышные юбки летних платьев, яркие и нарядные, как цветы, и шумные, как стайка пестрых птиц на ветках деревьев. Микеле Криспино в своем простом сюртуке совсем терялся на их фоне. Девушки улыбались Жан-Жаку, протягивая руки для поцелуев, а Мила всплеснула руками, глядя на Юру. — О, ты такой хорошенький, ты все прекраснее и прекраснее с каждым днем, — воскликнула она. — Пойди сюда, сядь со мной. И она взяла его за запястье и потянула, усаживая на пол у своих ног. Юра не стал сопротивляться, хотя и не любил такого обращения: отчаяние и страх сковали его сердце, лишив сил, и он только рад был перевести дух в спокойной обстановке, под защитой теплого женского внимания, пока Жан-Жак занят. Изабелла тоже улыбалась, но лицо ее было бледно, и она единственная из всех посмотрела на Юру встревоженно. Жан-Жак заметил это, но не придал значения — он знал, что Изабелла не любит Юру и, хоть ему и стыдно было это признавать, понимал, что у нее есть основания. Кроме того, помешав Отабеку приехать, Жан-Жак в тот же день отправил гонца к господину Янгу с письмом, где, многократно извиняясь, объяснял, что изменил свое решение насчет Юры и не станет его продавать ни за какие деньги. Письмо было учтивым, Жан-Жак в нем признавал свою вину, но вместе с тем он твердо и недвусмысленно говорил, что сумма не имеет значения, а торг не имеет смысла. Юра не продается. Глядя на Изабеллу, Жан-Жак вспомнил об этом письме, а также и о том, что только что грозил Юре продажей и искренне верил в собственную угрозу. Янг, конечно, не откажется, но как он сам, Жан-Жак Леруа, будет выглядеть, то дающий слово, а то забирающий его обратно? Впрочем, тут же его посетила мысль, что угроза его была бессмысленна. Он скорее убьет Юру собственными руками, чем отдаст кому-то другому. Главное, чтобы сам Юра этого не понимал. Смерть его не страшит, но участь, уготованная ему в доме Янгов — вполне может. Девушки между тем щебетали что-то, и Жан-Жак усилием воли вернул себя в реальность и прислушался — похоже, от него ждали ответа. — Мы думаем о том, — говорила Сара, — чтобы отправиться на озеро, то, что за вашей апельсиновой рощей, Джей-Джей. Помнишь, мы в детстве часто туда выбирались? Там прекрасный песчаный берег и такая теплая вода! Поехали, Жан-Жак? Ты все сидишь и сидишь дома, нам скучно без тебя! — Дорогая Сара, что же я могу поделать? — со смиренной улыбкой спросил Жан-Жак. — Ты же знаешь, я в трауре. И это не формально, мне и правда не хочется веселиться. — Ох, милый, — Сара подсела к нему ближе и ласково коснулась руки. — Мне так горько это слышать. Мы с Микеле так тебя пониманием! Но послушай, друг мой, Натали и Алан совсем не рады были бы видеть тебя таким. Поехали с нами, Джей-Джей? Ты развеешься и отдохнешь. Печалиться можно и сидя на берегу озера, знаешь ли. Ну же, дамы, помогите мне, — она обвела подруг взглядом. — Изабелла, если кто и сможет его уговорить, то только ты. — Джей-Джей, — Изабелла мягко улыбнулась, глядя на него, — Сара совершенно права. Мы же не на бал тебя зовем, в конце концов, это просто небольшая поездка, которая поможет тебе развеяться. Ты не обязан хоронить себя в доме, никто от тебя этого не потребует. — Хороше же, — ответил Жан-Жак, улыбаясь и касаясь губами ее руки. — Раз моя госпожа Изабелла просит, как я могу сказать нет? Сейчас прикажу девушкам собрать все для пикника и собраться, чтобы ехали с нами… — Ой, нет-нет-нет, — замахала руками Мила. — Только не это, Джей-Джей, эти черные такие шумные, у меня от них голова болит. — Вот как? — рассмеялся Жан-Жак. — Как же так, дорогая Мила, что я слышу? Разве вы на Севере не боретесь за права негров и не кричите о том, что они такие же люди, как мы? — О, — Мила закатила глаза, краснея. — Почему я должна отвечать за всех крикунов? Не понимаю, как вы постоянно живете среди черных с их громкими голосами, их лицами… они черные, во имя всего святого, будто в угле перемазались! Остальные рассмеялись и принялись наперебой дразнить Милу, а она, хохоча, утверждала, что слова больше не прочтет из этих аболиционистских статеек и что те, кто их пишет, наверняка не видели в глаза ни одного черного. — Однако же, дорогая Мила, как нам быть? — отсмеявшись, спросил Жан-Жак. — Мы, южане, народ балованный, мы без слуг не справимся. — Да возьмем вот его, — буркнул Микеле с видом человека, который устал от всеобщей глупости, и ткнул пальцем в Юру. — Он белый на лицо, да и ведет себя в последнее время тише воды, ниже травы. Хотя раньше я думал, что он перестанет дерзить только на смертном одре. — А мне нравится, когда ниггеры дерзят, — надула губы Сара. — Они так мило это делают. — И ты их балуешь, — сердито сказал Микеле. — Сколько раз я говорил тебе — с черными надо обращаться строго… — Ой, нет-нет-нет, — Сара зажала уши. — Джей-Джей, спаси меня, этот человек меня убивает! Смертной скукой! — Прости, милая Сара, — Жан-Жак развел руками, — но он твой старший брат и воспитывать тебя — его право, я тут бессилен. А ты, — он повернулся к Юре, — беги на кухню, скажи, чтобы нам собрали закуски для пикника и остальное, что нужно, и вели седлать лошадей. Без слов Юра поднялся на ноги и ушел. Жан-Жак, глядя ему вслед, подавил глухое раздражение, вызванное его молчанием, и снова повернулся к гостям. — Кстати, Сара, Микеле, я все хотел спросить — правду ли я слышал, что Алтын остановился у вас? — Да, верно, — ответила Сара небрежно, — он жил у нас, но вот уже неделя — неделя же, да, Мики? — как уехал. Они отбыли вместе с Эмилем. — И Эмиль вас покинул? — удивился Жан-Жак. — Почему же? — О, они с Мики окончательно разругались насчет черных, — она презрительно рассмеялась. — Эмиль не понимает, что если разом дать свободу всем черным, это приведет к катастрофе! Чем они будут заниматься? Они глупы и ленивы в большинстве своем, работают только пока понимают, что иначе не получат еды, а то и будут наказаны. И вообще, — добавила она сердито, — решительно не понимаю, какое дело Северу до того, как мы тут живем? У нас все так хорошо, так налажено. У нас на плантации ни разу не пороли ни одного негра, как и вас тут, так ведь, Джей-Джей? — Да, — ответил Жан-Жак после паузы. — Верно. — Да и какой хороший хозяин, — продолжала говорить Сара, — станет пороть своего раба, да еще и калечить, как на Севере воображают? Рабы стоят денег, часто немалых! Какая же прихоть должна овладеть человеком, чтобы он принялся увечить ценное имущество? — Да, но, милая Сара, — проговорил Жан-Жак, ощущая, как кровь бросилась в лицо, — если это заслуженно… если раб проявил непокорство… отказался выполнять приказ. — Ни разу не видела раба, который отказался бы выполнять приказ хозяина, — отрезала Сара. — Просто не надо отдавать таких приказов, которых они не смогут выполнить. Жан-Жак не успел ничего ответить — в гостиной появился Юра. — Все готово, — произнес он, ни на кого не глядя. Это вызвало у Жан-Жака новый приступ раздражения. — Развеселись, — сказал он, потрепав Юру по щеке. — Ты едешь на пикник, не делай такое лицо, как будто мы собрались на поминки. Они вышли на крыльцо под ослепительные солнечные лучи. Сара и Мила легко сбежали по ступенькам, не дожидаясь, пока джентльмены сойдут и предложат им помощь, и Изабелла направилась за ними, но на верхней ступеньке вдруг вскрикнула, покачнулась и осела на крыльцо в ворохе пышных юбок. Жан-Жак, Микеле и Юра кинулись к ней одновременно. — Изабелла, милая! — воскликнул Жан-Жак. — Что случилось? — Кажется, я подвернула ногу, — прошептала Изабелла, морщась. — Простите меня, пожалуйста. В последнее время я и шагу не могу ступить, чтобы чего-нибудь не случилось. — Ее глаза наполнились слезами. — Не понимаю, что со мной происходит. — О, милая, — Сара присела на ступеньку рядом с ней. — Ну что ты, не расстраивайся. Просто устроим пикник дома… если Джей-Джей не возражает. По такой жаре оно, может, и лучше будет… — О, нет-нет-нет, — Изабелла замотала головой. — Пожалуйста, отправляйтесь на озеро, вы же хотели, я знаю. Я поеду домой. Джей-Джей, ты же одолжишь мне свой экипаж? — Какие глупости, — Жан-Жак решительно склонился над ней и поднял на руки — Изабелла охнула и покраснела. — Разумеется, ты никуда не поедешь. Я прикажу принести лед. — Но девушки хотели на озеро, — пролепетала Изабелла, пока он вносил ее в дом на руках. — Джей-Джей, ты не можешь бросить их одних, они заблудятся… — О, Белла, не говори ерунды, — с раздражением отозвалась Сара. — Мы прекрасно знаем дорогу, а если и забудем, Юра нас проведет. Что-то кольнуло Жан-Жака в сердце — что-то, очень похожее на подозрение. Он уложил Изабеллу на кушетку и обернулся на девушек и Микеле — но у них был такой обычный, невинный вид, что ему стало немного стыдно. Не может же он открыто обвинять своих друзей в том, что они хотят украсть у него раба. Да кому такое в голову придет! И все же… — Может быть, вам отправиться на ближайший пруд? — предложил Жан-Жак. — Это совсем рядом, легко можно дойти пешком. И Юра вас проводит. А если Изабелле станет получше, мы присоединимся. Если, подумал он, они станут спорить — значит, это совершенно точно заговор. Но ни на чьем лице не мелькнуло досады, а Сара легко пожала точеными плечами в открытом вырезе платья. — Конечно, Джей-Джей. Да и прогулка никому не повредит. В таком случае, — она задорно подмигнула, — мы оставляем вас вдвоем. Мила звонко рассмеялась, и Изабелла залилась краской до кончиков ушей. Жан-Жак посмотрел на нее вопросительно, но она старательно прятала глаза. Что ж, решил он, начиная улыбаться, может, это и в самом деле заговор… только не такой, о каком он подумал. — Клянусь, я ничем не обижу нашу дорогую Изабеллу, — заверил он Сару и Милу, и в этот раз они рассмеялись обе. — Мне кажется, — заговорщицки шепнула Мила, — именно это ее и расстраивает. Они, хохоча, выскочили из дома, и вскоре их голоса и смех стихли. Жан-Жак повернулся к Изабелле. Она смотрела в сторону, не встречаясь с ним взглядом, и щеки ее горели. Чуть улыбаясь, он мягко спросил: — Изабелла, неужели ты хотела остаться со мной наедине? Она покраснела еще сильнее и не ответила, но когда он коснулся ладонью ее горящей щеки, вдруг вскинула на него взгляд, такой пламенный, что на мгновение Жан-Жак задохнулся. Он склонился к ней, силясь выкинуть из головы все, кроме прекрасной, влюбленной в него девушки у него в руках. И все же предательская мысль скользнула в сознании — о, если бы только Юра смотрел на него так же.