Освобожденный

Юра хотел провести Криспино и Милу к пруду кратчайшей дорогой, но Сара сказала: — Нет-нет, там все время под открытым небом, мы умрем под этим солнцем. Давайте пройдем через рощу. И он не стал спорить, потому что было ему, по большому счету, все равно — испытывал он сейчас разве что облегчение, ведь Жан-Жак с ними не пошел, и на какое-то время Юра был избавлен от его внимания. Щека все еще горела там, где Жан-Жак коснулся ее, и все еще ощущались пальцы на шее, и Юре хотелось не то что вымыться, но попросту содрать с себя кожу. Он не был уверен, что Жан-Жак действительно продаст его Янгу, если Юра не прекратит сопротивляться, но даже если и нет — он понимал, что судьба его в этом доме незавидна. Жан-Жак будет добиваться от него любви и внимания, а если не получит — возьмет свое силой, или запорет его до смерти, или и то и другое. Самое лучшее, что ждало Юру — это плантация, которая его, непривычного к тяжелой работе, быстро доконает. Неужели все, что ему остается, — это наложить на себя руки? От одной только мысли об этом Юра испытывал отвращение и ужас. Подчиниться Жан-Жаку? Это было едва ли не хуже. Он не видел для себя исхода, и отчаяние его было так велико, что он шел, не глядя, пока Мила не схватила его за плечо. — Нам прямо, Юра, — сказала она, когда он хотел свернуть с тропинки на другую, более узкую, которая вела к пруду. — Туда пойдут Сара и Микеле. — Торопитесь, — коротко сказал Микеле, хмурясь. — Изабелла не сможет отвлекать его вечно. — Что? — Юра переводил взгляд с одного серьезного лица на другое. Потом Сара крепко обняла его, сказала: — Удачи! — и, подхватив Микеле под руку, зашагала с ним в сторону пруда. А Мила потащила Юру в другую сторону. — Хорошо, что мы это предусмотрели, — говорила она на ходу — шагала она так быстро, несмотря на юбки, что Юра едва поспевал за ней. — Эмиль ждет нас неподалеку с двумя лошадьми, он проводит тебя до озера. Там ты встретишься с Отабеком. Юра споткнулся и едва не упал, и Мила сердито сказала: — Ой, да не веди ты себя как кисейная барышня! Ты что же думал, Отабек бросил тебя? Да он места себе не находил, пока мы придумывали этот план! Он все тебе расскажет, сейчас же нам надо спешить, пока Джей-Джей не понял что к чему и не послал погоню. И какое-то время они шли молча, так быстро, как только могли, пока наконец не разглядели среди древесных стволов одинокую человеческую фигуру с двумя лошадьми в поводу. Мила, подобрав юбки, бегом кинулась к нему, и Юра последовал за ней. — Скорее! — воскликнула она, не давая никому из парней сказать ни слова. — Изабелла осталась с Жан-Жаком в доме, но мы не уверены, что она задержит его надолго. Скачите же! И она крепко обняла Юру, прежде чем он вспрыгнул в седло. — Спасибо, — только и успел сказать он, прежде чем Эмиль стегнул его лошадь, пришпорил свою, и они во весь опор помчались через рощу. Мила же, глядя им вслед, прошептала короткую молитву и опрометью кинулась назад, чтобы присоединиться к Саре и Микеле возле пруда и прикрывать Юру на тот случай, если Жан-Жак там все же появится. А Юра и Эмиль гнали лошадей сначала через рощу, а потом по полю, и все, о чем Юра мог думать в этот момент, — это что скоро он увидит Отабека. Эмиль же думал о том, что они много раз попались на глаза полевым работникам и что те, конечно, расскажут, куда отправился Юра, если их спросят, но это не имеет значения, потому что сейчас главное — скорость. Выследят их в любом случае, их задача — опередить Джей-Джея. И получаса не прошло, как лошади вынесли их на берег озера, и здесь Юра натянул поводья, потому что ему понадобилось вдохнуть. У воды стоял Отабек, тоже, как Эмиль, с двумя лошадьми, и при взгляде на него Юра почувствовал, как перехватывает дыхание. Лицо Отабека несло печать тревоги и бессонных ночей — осунувшееся, побледневшее, с тенями под глазами, и все же он был по-прежнему восхитительно хорош собой, и сердце Юры заколотилось так, словно хотело пробить грудную клетку. Отабек увидел его тоже. Он протянул руки, и Юра, птицей слетев с седла, кинулся к нему. — Юра, Юра мой, — прошептал Отабек ему в волосы, стискивая Юру в объятиях. — Господи, как же я боялся за тебя… Клянусь тебе, я собрал деньги и ехал за тобой, но Жан-Жак… Юра замотал головой и закрыл ему рот ладонью. — Замолчи, — приказал он. — Я знаю. Нет, не знаю, конечно, потому что Джей-Джей врал мне… но я знаю. Я знаю, что ты бы меня не предал. — Я люблю тебя, Юра, — тихо сказал Отабек, когда Юра убрал руку. — Я тоже тебя люблю, — ответил Юра и обнял его за шею. В следующее мгновение они уже целовались так, словно их вот-вот должны были оторвать друг от друга и раскидать по разным сторонам света — но что ж, отчасти так оно и было. — Вам надо поторопиться, — заговорил Эмиль, когда понял, что иначе они друг от друга не оторвутся. — Времени очень мало, Отабек. Они отстранились друг от друга, и Отабек сказал: — Да, Эмиль, ты прав. Спасибо тебе за все. — Спасибо будешь говорить, когда Юра станет свободным человеком, — ответил Эмиль. — Скачите! Они оба сели в седла, и Юра мимолетно подумал, что он не взял из дома решительно ничего из того, что считал своим: ни книги, что подарил ему Отабек, ни украшений — подарков Натали, ни портрета матери. Но было ли у него на самом деле что-то свое, если даже он сам не принадлежал себе? Сейчас у него не осталось ничего, кроме Отабека — и это было больше, чем что угодно, чем Юра обладал раньше. А впереди ждала свобода, ценнее которой Юра не мог представить себе ничего. *** Между тем в гостиной своего дома Жан-Жак лежал головой на коленях у Изабеллы и чувствовал себя счастливейшим человеком на земле. Тонкие пальчики перебирали его волосы, голубые глаза смотрели на него с любовью и нежностью, алые губы, с которых он успел сорвать несколько поцелуев, ласково улыбались. Ничего общего с тем, что он видел, когда встречал взгляд Юры. Нежность и любовь Изабеллы проливались бальзамом на раны, что раз за разом наносил его самолюбию Юра. Жан-Жак подосадовал сам на себя, что даже в этот момент блаженства не может перестать думать о непокорном рабе, и решил отвлечь себя беседой. — Как твоя нога, прекрасная моя Белла? — спросил он, лукаво щурясь. — Больше не болит? Она рассмеялась. — Поцелуи короля Джей-Джея исцелили меня. — Короля? — удивился Жан-Жак. — Это что еще такое? Ты дразнишь меня? — Неужто ты не помнишь, как в детстве звал себя “король Джей-Джей” и от нас того же требовал? — спросила она, улыбаясь. — И я сделала для тебя корону из бумаги, так долго трудилась над ней, а ты посмеялся надо мной и сказал, что у тебя будет настоящая корона. В порыве раскаяния Жан-Жак взял ее руку и прижался губами к ладони. — Я сделал в своем детстве много гадкого по отношению к тебе, моя милая Белла. Могу ли я рассчитывать на прощение? — О, Жан-Жак, — она провела рукой по его волосам. — Я прощала тебе все твои прегрешения в тот же момент, как ты их совершал. — Ты бесценное сокровище, — сказал Жан-Жак искренне, не выпуская ее руки. — Подумать только, и я заподозрил тебя в заговоре. — В заговоре? — спросила она дрогнувшим голосом. Жан-Жак, не заметив этого, рассмеялся. — Когда ты так красиво упала на крыльце, я было решил, что твои подруги надумали похитить Юру, а тебя оставили отвлекать меня. Прости меня. Я должен был знать… И он смолк, пораженный выражением ее лица. Изабелла сделалась страшно бледна, дыхание ее стало тяжелым. — Белла? — он сел и попытался взять ее за руки, но она вырвала ладони и отвела взгляд. Подозрение, что так и не покинуло его, моментально вспыхнуло в груди. — Изабелла? Что происходит? — Прости меня, — прошептала она еле слышно. — Прости меня, Джей-Джей. Он вскочил на ноги, глядя на нее с гневом и ужасом. — Так это правда! Я все понял правильно! Так? Отвечай мне! Всхлипнув, она соскользнула с кушетки и рухнула перед ним на колени, разметав пышные юбки. — О, Джей-Джей, прости, прости меня! Да, все именно так, но ты должен понимать… — Они хотят украсть Юру, и ты им помогаешь, — прошептал он, глядя на нее с неверием. — Белла, ты… Ты предала меня! — Нет! — она вскинула к нему залитое слезами лицо — и так она была прекрасна, что даже в этот миг сердце Жан-Жака затрепетало. — Я сделала это ради нас, Джей-Джей! Я не хочу… не могу видеть его рядом с тобой. Он смущает твой разум! Пожалуйста, Джей-Джей, пусть он уедет, прошу тебя. Ты ничего не потеряешь! Отабек оставил мне деньги, что ты велел собрать, я отдам их тебе… — Да можешь сжечь их, эти деньги! — закричал Жан-Жак, выходя из себя. — Юра принадлежит мне! Почему из-за твоей блажи, или прихоти твоих подруг, или желания Отабека Алтына я должен расставаться со своей вещью?! Изабелла закрыла лицо руками и разрыдалась. Жан-Жак смотрел на нее сверху вниз, чувствуя сквозь слепящую ярость, как утекает между пальцев время, как все дальше и дальше от него становится Юра. Нет! Этому не бывать! Он вернет Юру домой, даже если придется перевернуть небо и землю и вырвать сердце у каждого, кто встанет между ними. — Я думал, — произнес он с горечью, — ты всегда будешь на моей стороне, Белла. Она вскинула голову, глядя на исступленно. — Я на твоей стороне, Джей-Джей! Всегда! — Тогда говори. Расскажи мне весь план. Она судорожно всхлипнула, снова уткнула лицо в ладони и заговорила глухо: — Эмиль Некола будет ждать их в апельсиновой роще с двумя лошадьми, потому что Сара подозревала, что ты не захочешь отпустить их одних на озеро. У озера ждет Отабек. Эмиль отвезет Юру туда. Отабек рассчитывает верхом переправиться через озеро и скакать на север. Есть люди… фермеры и тому подобное, через чьи дома пролегает эта, — она сдавленно всхлипнула, — подземная железная дорога, о которой все время говорит Мила. Но я не знаю, что это за люди, меня не посвятили. Если ты не перехватишь Юру до того, как они покинут границы твоих владений, они, скорее всего, смогут уйти. Жан-Жак слушал это, ощущая, как отливает от лица кровь. Юра уйдет. Он может потерять Юру. Он не мог этого допустить. *** Погоню Отабек и Юра услышали, когда стемнело, а до тех мест, где заканчивались владения Леруа, оставалось еще изрядно. Отабек хотел переправиться через реку, что разделяла земли Леруа и Криспино, но оказалось, что река кишит аллигаторами, а на единственном броде их было так много, что стало понятно — они и лошадей потеряют, и сами погибнут. И они погнали коней вдоль реки, надеясь найти удачное место, чтобы перебраться, но его все не было, а между тем владения Криспино на той стороне сменились землями Янга. Ночь легла на них, душная и недобрая. Они мчались во весь опор, надеясь миновать то место, где река поворачивала и где покинуть владения Леруа они смогут по суше. Конечно, они окажутся на землях Янга, но Отабек и Юра рассчитывали, что Жан-Жак еще не успел оповестить соседей, а то и вовсе не знает пока о побеге. Их надеждам не суждено было сбыться. Достигнув поворота реки, они услышали переливчатый лай собак. — У вас же нет своры, — проговорил Отабек, осаживая коня. — Нет, — ответил Юра, побледнев. — Но есть у Янга. Они свернули с проторенной дороги и понеслись через лес, высящийся вдоль берега реки. Стояла вязкая, беспросветная тьма, они не видели дороги и мчались, стараясь только не терять друг друга. Ветки хлестали по лицам, цеплялись за волосы и одежду, словно и деревья хотели их задержать, но Юра упрямо гнал коня вперед, потому что назад ему дороги не было. Внезапно лошадь Отабека дико заржала и упала. Он, ловкий наездник, еле успел соскочить, чтобы она не придавила его своей тяжестью. — Что случилось? — спросил Юра, силясь разглядеть что-то во тьме. Отабек ответил: — Кажется, она сломала ногу. — Садись со мной. Отабек залез на лошадь позади него, и Юра погнал коня дальше, мысленно умоляя его вынести их двоих. Но усталая лошадь не могла мчаться вперед с двумя всадниками на спине так же быстро, как с одним, да еще и по бездорожью. Она начала уставать и спотыкаться, и вскоре стало понятно, что пешком получится быстрее. Оставив несчастную лошадь, они побежали. Если бы их преследовали только люди, можно было бы залезть на дерево или спрятаться в звериной норе, но собаки найдут их, и не было другого выхода, кроме как бежать. — Они поняли, что мы не перебрались через реку, и ищут нас на границе с Янгами, — сказал Юра, когда разноголосый собачий лай стал ближе — и приближался он не сзади, а спереди, куда они стремились. — Давай вернемся к реке. Нам надо перебраться к Криспино, это единственный шанс. — А аллигаторы? — спросил Отабек. Юра ответил: — Придется рискнуть. И они кинулись назад, откуда пришли, держась поближе к воде, пробираясь сквозь камыши и тростник, и Юра думал, что милее быть сожранным аллигатором, чем вернуться к Жан-Жаку. Он боялся только за Отабека. Отабек не должен был пострадать. Юра чувствовал, что жизнь его кончится в тот же миг. Но они не успели добраться до той части реки, где начинались владения Криспино, хотя Юра уже был готов скакать по аллигаторовым спинам, чтобы сбежать. Лай собак сзади приближался, впереди замелькали факелы, раздались крики. И что самое ужасное, факелы появились и на той стороне реки, а в застывшем, густом от зноя воздухе оттуда донесся все тот же собачий вой. Юра и Отабек остановились — бежать больше было некуда. Они стояли, сцепив руки, у кромки воды, и черное отчаяние заливало Юру. Выхода не было. — Отабек, — позвал он, — друг мой. У тебя есть пистолет? — Да, — глухо отозвался Отабек и вытащил из-за пазухи оружие. — Надеюсь, я успею пристрелить Леруа, прежде чем… — Нет, — возразил Юра. — Не Жан-Жака. Меня. Отабек посмотрел на него, и в глазах его Юра увидел ужас и неверие. — Я этого не сделаю. — Да неужели ты не понимаешь, что мне лучше умереть от твоей руки, чем жить его рабом? — Юра уткнулся лицом в его шею и прошептал: — Прошу тебя, Отабек. — Я не смогу, Юра, — тихо ответил Отабек. — Прости, я просто не смогу. Я могу умереть за тебя, но убить тебя… — И какую пользу принесет твоя смерть? — горько спросил Юра. Отабек зарычал от бессильной ярости и прижал его к себе. — Я вытащу тебя, небом клянусь. Я не уйду без тебя. Их окружили. Здесь были надсмотрщики и рабы Леруа, и люди господина Янга, сдерживающие рвущихся с цепей псов. И конечно, здесь был Жан-Жак, растрепанный, в рубашке, которую он так изодрал о ветки в лесу, что выглядел сейчас таким же отчаявшимся беглецом, что и Юра с Отабеком. Он спрыгнул с лошади и двинулся к ним, выхватывая из-за пояса пистолет — и тогда Отабек наставил на него свое оружие, загораживая собой Юру. — Отпусти его, — произнес он, целясь Жан-Жаку прямо в лоб. — Он мой, — ответил Жан-Жак — вид у него был как у безумного. — Отойди от него, или я тебя пристрелю. — Сделай еще шаг — и я пристрелю тебя сам, — отозвался Отабек. Юра у него за спиной уткнулся лбом ему в плечо и дышал тяжело и сорванно. Отабеку казалось, он теряет разум от тоски и отчаяния. Если сейчас Юру снова заберут у него… нет, он этого не допустит. — Это кража, Алтын, — спокойно сказал господин Янг, вместе со своими егерями примчавшийся, чтобы поймать беглого раба — он почитал это как одну из самых веселых забав и если бы Юра был один, отдал бы своре приказ потрепать его. Но присутствие свободного человека мешало. — Ты же понимаешь, что ты сейчас воруешь чужое имущество… — Не говорите ни слова, — перебил его Отабек. — Иначе в первую очередь я убью вас. Юра не имущество. Что бы там ни гласили на сей счет ваши омерзительные законы. — Взять их обоих! — рявкнул Жан-Жак так, что даже собаки притихли. Отабек лишь крепче сжал пистолет. — Первый, кто подойдет, получит пулю в лоб, — предупредил он. — Поверьте, я метко стреляю. Никто не тронулся с места. Ни рабам, ни надсмотрщикам не улыбалось умереть — а лицо у Отабека было такое, что никто в серьезности его намерений не сомневался. Жан-Жак, дрожа от бешенства, сделал шаг — и Отабек направил дуло ему в лицо. — Нет, Леруа. Я выстрелю, не сомневайся. — У тебя есть шесть выстрелов, — проговорил сквозь зубы Жан-Жак. — Потом вас все равно схватят. — Зато ты будешь мертв, — ответил Отабек. — И еще пятеро, кому себя не жалко. И они замолчали, прожигая друг друга ненавидящими взглядами. За спиной Отабека стоял Юра, и не было ничего важнее. И ничего не хотелось больше, чем убраться отсюда, выйти отсюда живым и увезти Юру с собой. Стиснув зубы, Отабек заговорил: — Жан-Жак, дай нам уйти, прошу тебя. Памятью родителей твоих заклинаю. Ты же знаешь, они хотели бы этого. Ты же знаешь, что я люблю Юру, а он любит меня. Я умоляю тебя, Жан-Жак, дай нам уйти. — Как ты смеешь… — выдохнул Жан-Жак с ненавистью. — Как ты смеешь просить меня о чем-то теперь? Ты вор! Ты крадешь мое! Юра мой и останется со мной, пока я того хочу! Он мой, он принадлежит мне, слышите, вы, оба?! Слышишь, Юра? Иди. Ко мне. Немедленно! Юра вскинул голову, глядя на Жан-Жака с яростью. — Я скорее умру! — выкрикнул он. И в этот момент один из людей Янга, незамеченным подобравшийся сзади, сгреб Юру в охапку и дернул его прочь. Яростно закричав, Юра принялся отбиваться, и Отабек стремительно развернулся, вскидывая руку с пистолетом. Но выстрелить он не успел. Выстрел прогремел с другой стороны, Отабека отбросило назад, и он повалился на спину. В свете факелов стало видно кровавое пятно, растекающееся у него по груди. Завыв, как раненое животное, Юра рванулся из удерживающих его рук и, вероятно, вырвался бы, но тут на помощь охотнику за людьми кинулись другие. Юру поволокли прочь, а он кричал и рвался, словно вообще не понимал, что его держат, и все это время не сводил взгляда с Отабека, не в силах поверить своим глазам. Жан-Жак же стоял над телом своего бывшего друга и, подобно Юре, тоже не мог поверить тому, что видит. Неужели он сделал это? Неужели он застрелил человека, с которым они дружили, с которым вместе учились воинскому искусству, служили, путешествовали? Из-за чего? Из-за раба? Жан-Жак вскинул голову — и встретился взглядом с отчаянным, полным ненависти взглядом Юры. — Я убью тебя! — закричал Юра. — Я вырву твое сердце, Джей-Джей! Берегись меня! — Отвести его в поместье! — рявкнул выведенный из себя Жан-Жак. — И приготовить для наказания. Ты будешь наказан, Юра, ты себе не представляешь… Но он замолчал, поняв, что Юра его не слышит — он, задыхаясь, смотрел на Отабека, смотрел так, словно силой своего взгляда хотел поднять его на ноги. Его потащили прочь, но еще долго Жан-Жак слышал, как он выкрикивает имя Отабека. Юру увели, и многие из тех, кто принял участие в погоне, тоже начали расходиться, с опаской поглядывая на Жан-Жака. Господин Янг, подойдя к нему, сказал небрежно: — Зря ты не отдал его мне хотя бы на время, на обучение. Он бы вернулся к тебе вполне покорным. Теперь же он тебе никогда не подчинится. Я знаю эту породу, такие иногда попадаются, особенно среди тех, кто побелее. Нет, Жан-Жак, ты потерял этого мальчишку. — Это вы так цену сбиваете? — с ненавистью, сквозь зубы спросил Жан-Жак. Янг рассмеялся. — Мне он уже тоже не нужен. С ним теперь только силой… да и то на него не подействует, он теперь закаленный. Пристрели его, Жан-Жак, как бешеного пса, пока он не перегрыз тебе горло. И, вскочив на свою лошадь, он свистнул своим людям и собакам, и они умчались прочь. Жан-Жак остался почти один, не считая нескольких рабов посмелее. Он совсем уже было собрался приказать им поднять тело Отабека и отвезти его в поместье, когда раздался топот копыт и к реке вылетели Мила, Эмиль и оба Криспино. Мила и Сара закричали одновременно, завидев Отабека, Мила спрыгнула с седла и кинулась к телу. — О боже мой, что же ты натворил, Джей-Джей, — прошептала Сара, глядя на Жан-Жака с ужасом. — Это ваша вина! — рявкнул Жан-Жак. — Вы это затеяли! Задумали ограбить меня! — Видит бог, я лишь хотела спасти тебя от безумия, — Сара сморгнула набежавшие на глаза слезы. — Мила, ему еще можно помочь? — Нет, — глухо отозвалась Мила — она стояла на коленях рядом с Отабеком, не обращая внимания на то, что пачкает юбки. — Он мертв. Сара заплакала. Эмиль и Микеле, переглянувшись, слезли с лошадей. — Отвезем его к нам, — сказал Микеле. — Ради всего святого, Сара, не плачь. Ты уже ничем ему не поможешь. Вдвоем с Эмилем они погрузили безжизненное тело на лошадь Микеле, и он сел в седло, придерживая Отабека. Девушки, утирая слезы, поехали следом за мужчинами, и ни один из них, уезжая, не обернулся на Жан-Жака. — Подведите мне коня, — проговорил Жан-Жак после того, как они уехали, ни к кому отдельно не обращаясь. Ему подвели лошадь — Жан-Жак вскочил в седло и хотел гнать к дому, но вдруг осознал, что у него нет больше сил. Руки его безвольно лежали на луке седла, и в конце концов лошадь, устав ждать понукания, сама пошла в знакомую ей сторону — к дому и конюшням. Жан-Жак ехал через знакомые места, не глядя по сторонам. На душе его было стыло и пусто. Душная эта, беспросветно темная ночь казалась порождением ночного кошмара, в котором случилось нечто, подобного чему никогда не происходило на плантациях Леруа. Его раб пытался совершить побег. Он, Жан-Жак Леруа, сын людей, которые всегда были добрыми и любимыми господами для своих рабов, организовал охоту на человека. А потом совершил убийство. — Я был в своем праве, — вслух сказал Жан-Жак. — Он украл то, что принадлежит мне, я имел право убить его, закон меня не осудит. Ответом ему была лишь темная, мертвая тишина апельсиновой рощи. Даже птицы, напуганные шумом погони, молчали. Жан-Жак вспомнил — именно здесь, этой дорогой, они ехали с Отабеком, когда он возвращался домой после долгой разлуки и мечтал показать другу красоты родного края. “За что же ты убил своего друга, Жан-Жак? — спросил некий голос внутри. — За то, что тот, встретив самого красивого юношу, которого вы оба когда-либо видели в своей жизни, влюбился в него? За то, что, влюбившись, не смог от него отказаться и готов был пойти на что угодно, даже на преступление, чтобы быть с ним вместе?” “Но я же, — ответил своей совести Жан-Жак, — тоже полюбил Юру. Почему я должен был отказываться, а не Отабек? Только потому, что Юра полюбил в ответ его, а не меня?” “Да, — услышал он ответ. — Да, потому что ты был не мил Юре, а Отабек — был. И ты, как благородный друг, как хороший хозяин и любящий брат, которым ты хотел быть, должен был уступить ему Юру, даже если бы твое сердце разорвалось. Что ты хотел дать Юре? Положение наложника, раба для постели, при тебе, своем господине. Ты бы, конечно, женился на Изабелле, но чаще навещал бы постель Юры, и сделал бы их обоих несчастными, и в конце концов стал несчастен сам. А что хотел дать ему Отабек? Честную и свободную жизнь, свою руку и сердце, место своего супруга. Так кто из вас двоих был прав?” Жан-Жак, сжав челюсти, затряс головой. — Юра принадлежит мне, — прошептал он как заклинание. — Я имею на него все права. Я не сделал ничего, что закон мог бы вменить мне в вину. “Человеческий закон”, — шепнул голос, и Жан-Жак, яростно закричав, ударил лошадь пятками по бокам, и она, напуганная, рванула вперед. На заднем дворе дома, вокруг огромного платана, казалось, собрались все рабы, какие жили в поместье. Спешившись, Жан-Жак увидел, что Юра снова привязан к дереву, и рубашка на его спине разодрана. Но вид этой белой спины со следами плети больше не зажигал огня в душе Жан-Жака, наоборот, в нем поднялась волна отвращения, которая моментально превратилась в ненависть к Юре, потому что в этот миг Жан-Жак вообразил, что виноват в его страданиях именно Юра. Это он обольстил их обоих, и его, и Отабека, свел с ума, заставил Жан-Жака забыть Изабеллу, а Отабека — совершать дикие поступки. И именно он виновен в том, что Отабек мертв. В этот момент Жан-Жак увидел, что Юра смотрит на него. Зеленые глаза горели, как у кошки. — Что с ним? Что с Отабеком? Жан-Жак несколько мгновений смотрел на него, недоумевая, что с ним такое произошло, где были его глаза, где был его разум, почему он впустил к себе в сердце это демоническое отродье. О, Юра, без сомнения, был ничем не лучше своего отца, мерзавца, который явился в их дом и предал доверие своего друга, Алана Леруа. — Он умер, — жестко ответил Жан-Жак. Он увидел, как широко распахнулись зеленые глаза, как задрожали ноздри, а потом Юра прохрипел: — Я убью тебя. Я глотку тебе перегрызу, ублюдок! — Начинайте, — коротко приказал Жан-Жак надсмотрщику. Тот чуть заметно поморщился, но поднял плеть. Первый удар обрушился на спину Юры, оставляя за собой кровавую полосу на белой коже, но Юра даже не закричал. Его взгляд не отрывался от лица Жан-Жака. Удар сыпался за ударом, и Жан-Жак видел, как вздрагивает тело Юры, как проходит по лицу гримаса боли, будто волна накатывает на берег, но Юра молчал, и взгляд его не менялся — полный бешеной ярости, он впивался в Жан-Жака, сверлил, вгрызался под кожу. Юра будто пытался убить его взглядом, и чем дольше он смотрел, тем больше Жан-Жаку казалось, что у него получится. Никто не считал удары. В мертвой, застывшей духоте ночи слышался только свист плети, сорванное дыхание надсмотрщика и хриплые вздохи Юры, а еще чей-то тихий плач. В утомленном, воспаленном сознании Жан-Жака вдруг загорелась, будто факел, идея, что все это не на самом деле, что это его пристрелили только что на берегу реки, и он угодил в ад, только боль в этом аду почему-то причиняют не ему. Не ему ли? Он поймал себя на том, что морщится на каждый новый удар, что прилетает на спину Юры, словно сам получает их. А Юра все так же смотрел на Жан-Жака, смотрел, пока веки его не задрожали, а глаза не начали закатываться, и мгновением спустя он обмяк в веревках, потеряв сознание. — Господин, — проговорил надсмотрщик, опуская плеть и вытирая пот со лба, — мне кажется, надо на этом закончить. — Приведите его в сознание и продолжайте, — каркающим, хриплым голосом приказал Жан-Жак. Никто не осмелился ему возражать, так страшен он был в этот миг. На Юру вылили ведро ледяной воды, и он распахнул глаза, кашляя и задыхаясь. Но после первых же двух ударов он снова обмяк в путах и не пришел в себя от второго ведра воды. — Если мы продолжим, он умрет, — сказал надсмотрщик, хмурясь. — Значит, так тому и быть, — холодно отозвался Жан-Жак. — Ты слышал, он грозился меня убить. Продолжай. Очень неохотно надсмотрщик поднял плеть. И в этот момент от толпы рабов метнулась фигура и рухнула на колени перед Жан-Жаком. — Господин, пощадите! — вскричала она, простираясь перед Жан-Жаком ниц. — Будьте милосердны, господин, во имя вашей доброй матушки! — Ты кто такая? — спросил он, глядя на нее в смятенных чувствах — ни разу на его памяти рабы не обращались к нему вот так, не осмеливались оспаривать его приказы. Девушка подняла лицо, и Жан-Жак узнал ее — мулаточка, что служила в доме, только вот он не мог вспомнить ее имени. — Меня зовут Анна, господин, — прошептала она сквозь слезы. — Ваша добрая матушка купила меня, когда мне было два года. Я, конечно, не помню этого, но мне рассказали. Ваша матушка купила меня и мою старую бабку и очень печалилась, что не смогла купить также мою мать, которую увели с торгов раньше. О, господин Жан-Жак, как плакала моя мамочка, когда ее уводили от меня, ее крошечного дитя, как цеплялась она за меня, как умоляла своего нового хозяина купить и меня тоже. Но тот отказался. И когда ваша матушка, господин, проходила мимо торгов, она услышала мой плач. Я была малышкой и ничего не понимала, кроме того, что теплые руки, что держали меня, и теплая грудь, к которой меня прижимали, куда-то делись. Ваша матушка взяла меня на руки и прижала к своей груди, и я перестала плакать. И она сказала торговцу, что купит меня, а моя бабка, ухватив ее за подол, стала плакать и умолять, чтобы добрая госпожа купила и ее тоже. “Эта крошечная малютка — все, что у меня осталось после того, как увели мою доченьку”, — сказала она. И ваша матушка купила и ее тоже. Она купила ребенка, который был бесполезен в хозяйстве, которого надо было растить и кормить, и старуху, от которой тоже пользы было чуть. Вот такой человек была ваша добрая матушка, господин Жан-Жак. Она протянула руки к Жан-Жаку и продолжила страстно, исступленно: — О, господин Жан-Жак, вы можете и меня привязать к этому дереву и сечь сколько вашей душе угодно, но я все равно скажу! О бедная ваша матушка, как горько плачет она сейчас на небесах, как обливается кровью ее нежное сердечко! Даже моя мамочка, моя бедная мамочка, когда меня отнимали от ее груди, не плакала так. Потому что лучше увидеть, как твоего ребенка забирают у тебя, чем смотреть, как твой ребенок творит зло! Разозлившись, Жан-Жак размахнулся и с силой ударил ее по щеке. — Что ты несешь, негритоска?! Девушка даже не вздрогнула. Она смотрела Жан-Жаку прямо в глаза, и в ее глазах он вдруг увидел то, что так часто видел во взгляде Юры — непокорство. — Я говорю правду, господин. Ваша матушка горько рыдает на небесах, глядя на жестокость, что вы творите. Разве она не взяла Юру, чтобы заботиться о нем, как о собственном сыне? Разве она не учила вас быть ему братом? А вы что сделали, господин Жан-Жак? Юра должен был быть жемчужиной, украшением нашего дома! А вы превратили его в игрушку вашей прихоти. — Я прикажу запороть тебя до смерти, наглая девчонка, — выдохнул Жан-Жак. Анна встала перед ним, сжимая кулаки. — Прикажите, господин Жан-Жак. Только не мучайте больше Юру. Позвольте нам забрать его и помочь, если это еще возможно. — Ты что же, — спросил Жан-Жак насмешливо, — влюблена в него? В ответ она тихо рассмеялась. — О нет, господин, во мне нет таких чувств к Юре. Но в этом доме вы не найдете человека, который бы не любил его. Мы все — одна семья. Юра всегда был зол на язык, но добр сердцем. Он сиял нам, как солнце. Пока вы не решили погасить его. В наступившей за ее словами тишине Жан-Жак обвел взглядом двор. Со всех сторон на него смотрели рабы — привычные лица, совсем черные, и кофейного оттенка, и желтые, и почти белые, лица, которые он видел всю свою жизнь. Чего он не видел, так это подобных взглядов. Никогда еще рабы не смотрели на него так, и Жан-Жак не сразу понял, что означает это выражение на их лицах. Страх. Неприязнь. Непокорство. “Они же могут убить меня”, — подумал он с внезапным изумлением. Их было так много, а он — один с парой надсмотрщиков. Да, у них было оружие, но надолго ли его хватит? Анна снова опустилась на колени — юбки пышной клумбой легли вокруг нее — и, протянув руку, ухватилась за край его сюртука. — Милосердия, господин, — прошептала она. — Прошу вас. “Я не должен уступать”, — подумал Жан-Жак. Это бы означало слабость. Беглый раб должен быть наказан. Впервые с того момента, как Анна бросилась перед ним на колени, он перевел взгляд на Юру. Тот так и висел в путах, обмякший, как тряпичная кукла. Белая спина стала алой от крови. Разметавшиеся золотые волосы липли к страшным ранам, жесткие, побуревшие. Жан-Жак вдруг подумал, что Юра вполне может быть уже мертв. Желчь подкатила к горлу. Чувствуя, что еще немного — и желудок его непристойнейшим образом опорожнится, Жан-Жак глубоко вдохнул и отступил на шаг, выдергивая полы одежды из черных рук. — Забирай его, — велел он холодно. — Если поставишь на ноги, он отправится на тростниковую плантацию. А умрет — что ж, так тому и быть. Анна, всхлипнув, бросилась к Юре и принялась терзать веревки, которыми он был привязан. Несколько рабов — и мужчин, и женщин — кинулись ей на помощь, хотя Жан-Жак и не отдавал такого приказа. Он смотрел на это с чувством пугающей беспомощности. Неужто его рабы вышли из повиновения? Да как такое вообще возможно? Следовало бы призвать их к порядку, но Жан-Жак вдруг понял, что не может. Накатили усталость и апатия, и в этот миг он не стал бы сопротивляться, даже если бы рабы набросились на него, как взбесившиеся псы. Развернувшись, Жан-Жак пошел к дому. В темноте и прохладе пустого холла он упал на софу, стянул сапоги и швырнул их куда-то не глядя. Вслед за сапогами отправился сюртук. Пистолет Жан-Жак положил на пол рядом с софой. Вспомнилось вдруг, как, бывало, они возвращались с гулянок в казармы, и он был весел и пьян, а Отабек — молчалив и трезв, и часто он почти тащил Жан-Жака на себе, а тот извинялся, и тогда Отабек смотрел на него своими темными смеющимися глазами. “Не за что извиняться, друг мой, — говорил он. — В другой раз ты будешь меня тащить”. “Да ты же никогда не бываешь пьян”, — отвечал Жан-Жак сокрушенно, а Отабек, смеясь, говорил: “Всякое может быть”. Они не говорили об этом вслух, но всегда знали — случись война, и они выйдут на поле боя вместе, и будут прикрывать друг друга, и тащить на спине, и отдать за другого жизнь, если придется. Но вот он, Жан-Жак, в своем доме, живой, и рядом с ним лежит пистолет, из которого он застрелил того, кого не клялся, но обещал себе прикрывать. А мог бы дать Юре свободу и назвать его своим братом. И по праву старшего брата отвести к алтарю, вложить его ладонь в руку Отабека, благословить их. Любоваться их счастьем. Страдать, потому что тоже хочет Юру — но и радоваться, потому что победил искушение и уступил другу. Если бы они вдвоем с Отабеком влюбились в одного юношу свободного, благородного происхождения — разве тогда он не отступил бы, как подобает джентльмену? Стиснул бы в кулаке свое разбитое сердце и радовался счастью своего друга. Так что же с ним случилось? Почему он не смог поступить так же, когда речь зашла о Юре? “Он мой, — завыло что-то в глубине души. — Он принадлежит мне!” — Нет, — прошептал Жан-Жак, глядя в темноту потолка, зажмурился — и горячие, густые, как смола, слезы обожгли веки. И никогда не принадлежал.