Освобожденный

Прошло пять дней, прежде чем Юра смог подняться на ноги. А сделав это, он в первую очередь попросил Анну достать ему ножницы или острый нож. Она принесла хлебный нож с кухни и подала его Юре, глядя с тревогой. А он, переплетя волосы в нетугую косу, сжал их в кулаки и отмахнул ножом у самого корня. — Ох, Юра… — только и сказала Анна, и глаза ее налились слезами. — Ты же сама говорила, меня отправят собирать тростник, — ответил ей Юра, глядя на золотую косицу в своей руке. Когда только спала горячка, Анна отмыла его волосы от крови и пота, и теперь золотистые пряди ловили отблески света, но уже, казалось ему, гасли, умерщвленные лезвием ножа. — Его, наверное, уже похоронили, — прошептал Юра, не сводя взгляда с косы. — Если здесь, прошу тебя, отнеси на его могилу. Я бы положил их с ним в гроб, но что уж теперь. А если его увезли, отдай госпоже Миле. Пусть она… Он не договорил, осекся, и Анна заглянула ему в лицо, страшась увидеть слезы. Но глаза Юры были сухи и мертвы, словно он сам собирался лечь в гроб. Лучше бы плакал. Жан-Жак так и не появился в ее скромной хижине, и даже не присылал за ней, чтобы справиться о здоровье Юры, хотя Анна втайне и надеялась, что, может быть, сердце господина подточит раскаяние, и он отменит свое ужасное решение. Но этого не случилось. На седьмую от попытки побега ночь два надсмотрщика — другие, не те, что работали на полях вокруг поместья — явились в ее хижину. С колотящимся сердцем Анна смотрела, как Юра встает и одевается, как собирает свое нехитрое имущество, что она принесла ему из дома: книга, портрет матери, подарки госпожи Натали. Собранный мешочек он протянул Анне: — Сохрани у себя. Анна не стала спрашивать, почему он не берет все это с собой. Такие вещи не уберечь на плантации, да и ни к чему они там. Во дворе Юре надели кандалы на руки и усадили в телегу. Анна прижала его к себе на прощание и тут же отпустила, чтобы не начать плакать. Ни к чему Юре ее слезы. А он обвел взглядом двор, хижины рабов, крышу дома, видимую отсюда, и апельсиновую рощу, и по лицу его будто прошла волна, словно еще мгновение — и он сам разрыдается. Но вот губы сомкнулись и затвердели, глаза сузились, взгляд стал жестким, и, глядя на это вдруг повзрослевшее лицо, Анна поняла — если Юра когда-нибудь и вернется сюда, он никогда не будет прежним и еще — он никогда не вернется, как возвращаются домой. — Прощай, — вымолвил он. И Анна выдохнула в ответ: — Прощай и ты. Телега, заскрипев, тронулась. Анна смотрела ей вслед, пока было видно, а потом мир задрожал у нее перед глазами, и она упала на землю и разразилась наконец горькими рыданиями. Юра же не плакал и знал, что не заплачет больше никогда. Тоска по Отабеку больше не терзала его сердце, но одевала его в броню бесчувствия. И последние толики любви, что еще жили в нем, он отдавал месту, из которого его увозили. Дому. В апельсиновой роще одуряюще пахло созревающими плодами и мокрой от росы листвой. Когда они миновали кущу деревьев и выехали в поле, восточный край земли занялся розовым пламенем, расцветив небо в разнообразие оттенков, от густо-фиолетового до нежно-голубого. Свет пронизал царивший полумрак, и Юра увидел стелющуюся над полями дымку. Небо, земля, воздух родных мест наполняли его в последний раз. Здесь он вырос. Здесь была его семья, друзья, любовь. Здесь он был счастлив. Здесь он лишился всего — потому что все, что он имел, с самого начала было иллюзией. Ничего у него не было. Он лишь чужое имущество. Как дом, как дерево, как любая вещь. И как любую вещь, хозяин будет холить его, пока хочет, и поломает, когда захочет. Такова его жизнь. И сердце Юры захлопнулось. Он опустил голову и закрыл глаза. *** Когда Отабек наконец оправился от раны, осень уже вступила в свои права. Рабы на полях и огородах убирали урожай, господа из поместий отправлялись в города на первые балы, а у себя в домах затевали вечера на всю округу. Отабек бы не отправился туда даже если бы его позвали; а его не звали, потому что никто не знал, что он лежит, медленно выздоравливающий, в доме Криспино. Кто-то даже считал его мертвым — к счастью, Мила отправила послание его семье, чтобы известить их, что это не так. Про ранение она, впрочем, не рассказала, да и про угрозу жизни распространяться не стала, и он был ей за это благодарен. Не хватало еще, чтобы отец и мать прислали за ним или, хуже того, примчались сами, чтобы увезти домой. Он не намеревался уезжать, во всяком случае, без Юры. — Все еще не оставил эту затею? — спросила Сара, вздохнув, и он посмотрел на нее как на сумасшедшую. — Я люблю его. Это не “затея”. Она покачала головой, и в этот момент, когда она сидела на краю его кровати, такая домашняя и заботливая, Отабек вдруг осознал, что он в ее глазах — просто ребенок, который отчаянно хочет то, чего ему не дают, и никакие объяснения, уговоры и даже наказания на него не действуют. Сара могла сколько угодно общаться с аболиционистами Эмилем и Милой, но сама она оставалась южанкой, дочкой плантаторов, в чьем владении было множество рабов. Она любила их, берегла их, заботилась, но ни мгновения не считала такими же людьми, как она сама. Она не понимала, как можно влюбиться в раба — наверное, в ее мире это было все равно что влюбиться в стул, ну, или хотя бы в собаку. У него не было сил, чтобы попытаться объяснить ей, да она бы и не поняла его. Поэтому Отабек просто поблагодарил ее за заботу и обещал возместить понесенные по его вине расходы, на что Сара, едва ли не оскорбившись, заявила, чтобы он не смел даже заикаться о таком. Милу же, когда она пришла его навестить, Отабек спросил: — Сара и Микеле никак не пострадали из-за меня? Все-таки они помогали мне с побегом. — О, среди плантаторов поднялся шум, конечно, — ответила Мила. — Но Жан-Жак не стал раздувать скандал и, кажется, все решили, что это какие-то детские шалости. Он облегченно вздохнул. Мила же, помолчав немного, спросила: — Что ты думаешь делать? — Пока не знаю, — ответил он честно. — Знаю лишь, что должен добраться до Юры и освободить, чего бы это мне ни стоило. — Я не знаю точно, но поговаривают, что его отвезли на одну из дальних плантаций Леруа, где выращивают тростник, — сказала Мила. — Но это слух. Другой слух хуже — что на самом деле его запороли насмерть. Рабы болтают. Вроде бы какая-то девушка, рабыня, забрала его, чтобы вылечить, но у нее не вышло. Она смотрела с жалостью и сочувствием, а Отабек ощущал, как леденеет у него под сердцем. Нет, это не может быть правдой. Ничего из этого. Плантация — это ведь тоже смерть. Как Юра выживет там? А ведь прошло уже столько времени… — Его точно нет в доме? — спросил Отабек хрипло. — У… Жан-Жака? Ему омерзительна была мысль, что Жан-Жак может продолжать держать Юру возле себя как наложника. Но даже это было лучше, чем… — Если только Леруа не прячет его очень, очень хорошо, — серьезно ответила Мила. — И вот что, — она протянула ему узкую лакированную шкатулку. — Это попало мне через третьи, а то и четвертые руки. Девушка, что выхаживала Юру, должна была передать это мне, но Леруа и ее куда-то сослал. И тот, кто в результате принес мне это, даже не мог толком ничего рассказать ни о ее судьбе, ни о судьбе Юры. Она открыла шкатулку, и Отабеку показалось, что оттуда блеснуло золотом. На алой бархатной подложке лежала небрежно переплетенная пшеничного цвета коса. Застонав вслух, Отабек непослушными пальцами вынул ее из шкатулки и прижался к ней губами. — Юра, Юра, сердце мое… — прошептал он, не помня себя от горя. — Не хорони его прежде времени, — строго сказала Мила. И тут же добавила покаянно: — Хотя, возможно, он похоронил тебя. — Почему? — спросил Отабек, подняв на нее взгляд. Мила вздохнула. — Когда мы примчались, я была уверена, что ты мертв. Ты почти не дышал, сердце не билось. И я сказала об этом Жан-Жаку. Уверена, что он передал это Юре. Потом, в поместье, мы поняли, что ты еще жив, и тогда я решила, что будет лучше, если Жан-Жак станет думать иначе… Прости, я не знала, как известить Юру, — покаялась она. — Тебе не за что просить прощения, — твердо сказал Отабек. — Ты, Сара, Микеле, Эмиль — вы сделали для меня очень многое, больше, чем должны были. В ответ она обняла его. А потом сказала: — И все же не отчаивайся. Да, мы пока не знаем, где искать Юру. Но, возможно, однажды мы до него доберемся. — Мы? — спросил Отабек. Мила кивнула. — Да, мы. Мы, кто тайно освобождает рабов и вывозит их на Север. — Я хочу помогать вам, — сказал Отабек, глядя ей в глаза. — У меня есть деньги, силы и решимость. Я буду вам полезен. И вот, окончательно поправившись, он простился с Криспино и вместе с Милой уехал в столицу. Там они вскоре расстались — Мила отбыла на Север, а Отабек остался в арендованном домике на краю города. Здесь он передавал из рук в руки деньги и письма, часто — на засаленных клочках бумаги, написанные крупными, детскими буквами, с ошибками, будто авторы их только-только научились писать. Здесь он встречал людей — чаще ночами; они прибывали в дом пешком или на раздолбанных телегах, серые от дорожной пыли и усталости, со следами побоев, с клеймами, выжженными на лицах и телах. Матери с крошечными детьми на руках, что бежали, страшась разлуки; красивые девушки и юноши, жаждущие избежать уготованной им участи постельной игрушки; рабы, внезапно лишившиеся доброго хозяина и проданные с молотка в чужие жестокие руки. Отабек кормил их и устраивал на ночлег, давал им деньги и часто документы, объяснял, куда им двигаться дальше; и в каждой фигуре, что переступала его порог, он видел Юру. Избитый, изувеченный, заклейменный, подвергнутый насилию, разлученный с семьей, Юра смотрел на него с каждого несчастного лица. Отабек видел зелень в черных и карих глазах, видел сияющую бледность за черными, смуглыми, желтыми лицами. Без особой надежды, но все же он спрашивал их о Юре. Однако среди этих рабов не было людей с плантаций Леруа, и никто Отабеку ничего сказать не мог. О Юре ему рассказал другой человек. Он приехал не ночью — среди бела дня, в наемном экипаже, и осеннее солнце засверкало в его пепельных волосах, когда он, выйдя из кареты, снял шляпу. Слуга доложил о госте. Когда Отабек вошел в гостиную, незнакомец стоял у журнального столика, рассматривая книги. — “Хижина дяди Тома”, — произнес он с легкой насмешкой в голосе. — Говорят, для кого-то она все равно что Библия. Не боитесь держать ее на виду, господин Алтын? — С чего бы мне бояться? — сухо спросил Отабек. — С кем, однако же, имею честь беседовать? — Меня зовут Виктор Никифоров, — ответил незнакомец. — Я адвокат и законный представитель в Соединенных Штатах Америки господина Николая Плисецкого. — Боюсь, это имя мне незнакомо, — ответил Отабек. — Как и имя Юрия Плисецкого, верно? — спросил Виктор Никифоров, улыбаясь. — Верно, — настороженно сказал Отабек. Улыбка Никифорова стала шире. — Но, судя по всему, вам известно, как сокращается имя Юрий. Юра — так его называли дома. Так, я думаю, называл он сам себя. И, скорее всего, именно так женщина, любившая его, назвала бы своего сына. По имени отца. Отабек молчал, чувствуя, как заполошно колотится сердце. — У меня есть с собой портрет Юрия Плисецкого, — негромко сказал Никифоров. — Может быть, он натолкнет вас на какие-то мысли. Он достал из кармана медальон на цепочке и протянул его Отабеку. Тот осторожно открыл золотой замочек. Это был Юра. Вернее, это мог бы быть Юра — выращенный в богатстве, уверенный в своем положении, балованный своей семьей. Юрий Плисецкий тоже был красив, но высокомерие, надменность и жестокость портили эту красоту. — Они похожи, — глухо проговорил Отабек, не отрывая взгляда от портрета. — Но не слишком. Ему вдруг стало больно от мысли, что у него не осталось от Юры никакого портрета — ничего, кроме бережно хранимых золотистых волос, которые он, случалось, перебирал между пальцами. — Значит, вы знакомы с Юрой, — проговорил Виктор, и это не был вопрос. — Да, — сказал Отабек. — Он один из рабов Леруа. Но я не знаю, где он сейчас. Я не знаю даже, жив ли он. — Жан-Жак Леруа сказал мне, что такого раба у него нет, — задумчиво произнес Виктор. Отабек стиснул зубы. — Вот как? Значит, вы были у него. Ну так он солгал. Впрочем, — Отабек пожал плечами и произнес с горечью в голосе: — даже если бы он сказал вам правду, Юра его имущество. Ребенок рабыни, по законам этих мест, рождается рабом. А Жан-Жак не желает продавать Юру. Я знаю — я пытался. — Вы пытались, — повторил Виктор, глядя на него с интересом. — Почему же? — Потому что я люблю Юру, — произнес Отабек твердо, глядя Виктору в глаза. — Сначала я ждал — тщетно — что Жан-Жак освободит его, и тогда я смогу сделать предложение. Когда же стало понятно, что Жан-Жак не желает освобождать Юру, я предложил за него выкуп. Я бы освободил его, — добавил Отабек с грустью, — в ту же секунду. — Даже если бы Юра тут же ушел от вас? — поинтересовался Виктор. — Даже так, — кивнул Отабек. — Но, — он улыбнулся с нежностью, вспоминая Юру и его тихое “я тоже тебя люблю” в день их неудавшегося побега, — я все же надеялся, что он не уйдет. Он сказал, что любит меня — он не стал бы лгать. Наступило молчание. И снова его прервал Виктор — он обвел холл взглядом и сказал негромко: — Вы здесь занимаетесь опасным делом, господин Алтын. Может быть, стоит вам вернуться на Север? Вы же слышали, наверное, что вот-вот начнется война? — Слышал, — кивнул Отабек. — Но здесь нужна моя помощь. Я не могу больше оставаться тем, кто сочувствует в стороне. И я не уеду, пока Юра не найдется. Или пока я не буду уверен, что он не найдется уже никогда. — Благодарю вас за помощь, — сказал Виктор и, откланявшись, ушел. А Отабек остался, чтобы и дальше помогать беглым рабам и ждать войны, о которой уже говорили как о чем-то неминуемом. Все больше и больше южных штатов заявляли об отделении. Все ждали зарева войны, что вспыхнет на севере. Но оно вспыхнуло раньше и ближе. Беглые рабы принесли весть, что на южных плантациях, где рос сахарный тростник, началось восстание.