Освобожденный

Тростниковые плантации считались среди рабов самым тяжелым трудом — тяжелее было только в каменоломнях. С небес пекло солнце, в зарослях тростника было душно, работать приходилось много и быстро, чтобы вовремя убрать созревшие стебли. Все знали, что если домашнего раба отправляют на тростниковую плантацию, то это наказание сродни смертной казни, только небыстрой. Юра знал, что его привезли сюда, чтобы он умер. Знали это и остальные рабы, и надсмотрщики. Огромные негры, среди которых он стоял, смотрели на него со смесью недоумения и жалости — они не рассчитывали, что он продержится хоть сколько-то. Надсмотрщики же смотрели иначе. Вернее, один из них. Юра знал этот взгляд. Он работал. Взять стебель за верхушку, ударом мачете перебить стебель, затем отрубить верхушку, швырнуть ее в сторону, к кучке таких же, стебель сложить в корзину. И так — много-много раз. Очень быстро у него закровили непривычные к такой работе ладони, потом начали болеть руки, плечи, спина, ноги. Но Юра упрямо шел вперед. Он не собирался падать. Он не собирался умирать. Пока его везли сюда, ожесточение завладело им полностью. О нет, он не умрет на этой плантации. Он обещал, что вырвет у Жан-Жака сердце — что ж, он это сделает, чего бы это ни стоило. Жан-Жак лишил его надежды на свободу, на счастье, на любовь. Жан-Жак убил Отабека. И он за это поплатится. В первый вечер Юра едва дополз до длинного глинобитного барака, где жили негры, и там упал на тощий соломенный тюфяк. Его мучили жажда и голод, но он не мог пошевелиться. Так он лежал, когда к нему подошел надсмотрщик — в руках он держал тыквенную флягу с водой, и Юра прилип к ней взглядом, чувствуя, как сжимается пересохшее горло. — Устал? — спросил надсмотрщик. Неприятный это был тип — потный, в усах и бороде, с бегающим взглядом. — Слишком тяжелая работа для такого, как ты, не так ли? Юра не стал отвечать — лишь прикрыл глаза и отвернул лицо. Но надсмотрщик покачал флягу, так что вода ударилась о стенки, и этот звук заставил Юру вновь распахнуть глаза. Он так хотел пить… — Я не хотел бы, чтобы такой красивый мальчик, как ты, убивался тут, на плантации, — вкрадчиво проговорил надсмотрщик. — Хочешь, я заберу тебя отсюда к себе домой? Господин ничего не узнает. Несколько мгновений Юра не сводил взгляда с одутловатого лица. Потом усмехнулся злой, неприятной усмешкой. И отвернулся. — Ну, смотри, щенок, — проговорил надсмотрщик, поднимаясь — в голосе его звучала злость. Вода булькнула в последний раз — мужчина ушел. Юра остался лежать на тощем тюфяке, практически на голой земле, и в голове его, затуманненной болью, усталостью и жаждой, роились смутные видения. Они сплетались, будто нити на ткацком станке, пока не сложились в туманный образ Отабека — он протягивал Юре руку. “Ты умер и зовешь меня к себе?” — хотел спросить Юра. Но образ растаял, а низкий голос над головой произнес: — Вот вода. Попей. Юра повернул голову. Там же, где до того стоял надсмотрщик, теперь высился раб — шоколадно-смуглый, огромный, чьи грязные волосы были заплетены во множество мелких кос. Взгляд его был тяжел и — так показалось Юре — непокорен. — Что взамен? — спросил Юра и не узнал своего голоса — до того грубо, низко и хрипло он прозвучал. — Ничего, — ответил раб. — Это всего лишь вода. Юра протянул руку, и тыквенная бутыль перекочевала в нее. Он нашел в себе силы сесть и сделать несколько глотков. Незнакомый раб сел на корточки, привалившись к стене, и смотрел на Юру. — Спасибо. — Меня зовут Эрик. — Я Юра. — Спроси его, — подал голос кто-то из множества рабов, что лежали вокруг на таких же, как у Юры, тюфяках, — каким ветром такую птичку к нам занесло. — Не спрошу, — ответил Эрик. — Захочет — расскажет сам. — Спасибо, — повторил Юра и отдал ему флягу. День следовал за днем, и новый день был такой же, как и предыдущий. Они собирали тростник, а вечерами их кормили, после чего они отправлялись спать. Кровавые трещины на руках Юры превратились в мозоли. Тело перестало болеть каждый вечер и каждое утро. Солнце сожгло его кожу, придав ей бронзовый оттенок, а волосы выбелило до оттенка пересохшей пшеницы. Он ни с кем не говорил из рабов. Они сторонились его, непохожего на них, замкнутого. Он же просто не хотел ни с кем говорить. Ненависть зрела под его сердцем, будто плод. Он копил ее — и силы. Прошло около двух недель — или так казалось Юре, потому что здесь, в череде одинаковых дней он быстро сбился со счета, — прежде чем надсмотрщик предпринял попытку добраться до Юры. Надсмотрщики работали посменно, и когда в паре с этим бородачом был один, которого рабы прозвали Шляпа — за шляпу вроде тех, что носят пастухи в Техасе — бородач вел себя тихо. Шляпа был незлобен и справедлив, и он был на хорошем счету у господина. Когда же выходил второй по кличке Белый — за прекрасную белую кобылу, на которой он разъезжал — бородач творил что хотел. Тогда на плантации разносилась ругань и свистела плеть. Юра как раз опустился на расчищенный от тростника участок, чтобы отдохнуть — рабам дозволялись два небольших перерыва в день. Глотнув воды, Юра прикрыл глаза и улегся на спину — и тут же снова сел, ощутив, что он больше не один. К нему подходили двое: бородач и черный раб, которого он привечал. Бородач улыбался, а негр разматывал веревку. Юра подобрал свое мачете и поднялся на ноги. — Никто не сделает тебе больно, если ты будешь послушным, — произнес бородач голосом, который он полагал ласковым. — Никто не перережет тебе глотку, если ты не подойдешь ближе, — ответил на это Юра, перехватывая оружие поудобнее. Во мгновение ока бородач выхватил пистолет. — Ты забыл кое о чем, мальчик. — Думаешь напугать меня этой штукой? — Юра оскалился. — Стреляй. Жаль, я не услышу, как ты будешь мямлить, когда Леруа спросит обо мне — а он спросит! Бородач на мгновение замешкался, и это промедление дорого ему стоило. Огромное тело проломилось сквозь тростник и снесло собою его пособника. Раздался жуткий треск и крик, бородач выронил пистолет, с ужасом глядя на то, как Эрик сворачивает его подручному шею. Даже Юре стало нехорошо от этого зрелища, и он спешно отвернулся. — Сунься к нему еще раз — я и тебя прикончу, — предупредил Эрик. И надсмотрщик, подобрав свое оружие, кинулся прочь, как испуганный заяц. — Ты убил его, — вымолвил наконец Юра, когда ощутил, что тошнота больше не подкатывает к горлу. — Что с того? — бросил Эрик, глядя на убитого раба с пренебрежением. — Он был никчемной тварью. И якшался с еще более никчемными тварями. — Тебя накажут, — сказал Юра. Эрик на это лишь пожал плечами. — Не в первый раз. Он мог бы и не говорить — Юра видел его спину, всю в старых и не очень шрамах. На щеке Эрик носил клеймо: “Б” — беглец. — Ты пытался бежать? — спросил Юра. — Много раз, — ответил Эрик. — Безуспешно. Видать, я слишком велик, чтобы скрыться. Он усмехнулся, глядя на Юру. Тот запоздало вспомнил, что не поблагодарил за спасение. — Спасибо. — Тебе не за что меня благодарить, — ответил Эрик. — Думаю, ты справился бы и сам. Но мачете ты держишь неправильно. Не так надо держать оружие, если хочешь убить. — Покажи, как, — попросил Юра. И Эрик показал, и это заняло все время перерыва и даже больше, так что потом им пришлось работать быстрее, чтобы наверстать дневную норму. Но Юра не жалел — он намеревался продолжить. А наказали их обоих. По негласному сговору они не стали говорить, когда их спросили, что это бородач пытался напасть на Юру и сказали, что это был только один негр. Незачем было пытаться обвинить надсмотрщика — им бы все равно не поверили. Их высекли — в наказание за непорядок и для острастки остальных. Вечером, в бараке, Юра сказал Эрику: — Больше не лезь мне на помощь. Я не хочу, чтобы кто-то принимал на себя мои удары. Хватит с меня этого. — Как скажешь, — ответил Эрик. Вроде бы — хотя, возможно, Юре это показалось — в голосе его даже прозвучала обида. А Юра все вспоминал вторую свою порку, что так и не состоялась, и как Отабек закрыл его собой от удара плети. Нет, он больше не позволит никому встать между ним и опасностью. Довольно. Обижен был Эрик или нет, но все же он продолжил учить Юру правильно держать мачете. Жизнь на плантации была тяжела, но когда Юра пообвыкся с непривычным физическим трудом, научился работать так, чтобы тратить меньше сил, когда руки его перестали кровоточить, а мышцы — ныть, он узнал, что здесь было место не только тупому существованию. Люди, что работали здесь, старались жить. Вечерами те, у кого оставались силы, собирались перед бараками со своими мисками с едой, чтобы вместе поужинать и поговорить. Надсмотрщики не пресекали этих сборищ, ибо не видели в них беды. Ведь это же были земли Леруа, где господа заботились о своих рабах, где у них было вдосталь еды и воды, где заболевших лечили, а не гнали на поле работать, пока не упадут от изнеможения. Иногда рабам перепадало даже кукурузного виски — немного, чтобы повеселить сердце, но не захмелеть. Даже Эрик, непокоренный бунтарь, признавал, что здесь лучше, чем на какой угодно другой плантации. — Мой хозяин, что поставил мне это, — он показал на клеймо, — считал меня опасным и хотел продать в каменоломни. Дорогой я бежал, но меня поймали. Я убил одного из охотников за головами, что схватили меня, и они хотели меня повесить. Но один ушлый малый подговорил остальных, чтобы рассказать предыдущему моему хозяину, будто я мертв, и получить награду. А меня они свезли на рынок, где продали перекупщикам, а те — Леруа. Отсюда я бежать еще не пытался, — он улыбнулся так, словно смеялся сам над собой. — Будто бродячий пес пришел на теплый двор и зализывает раны. Он смотрел в пламя костра, что горело посреди круга, выхватывая из густой тропической тьмы лица — резкие, погрубевшие, осунувшиеся от усталости. “И я такой же, — думал Юра. — Узнал бы меня Отабек сейчас, если бы увидел? Любил бы?” И тут же он упрекнул сам себя за сомнения — конечно, узнал бы, конечно, любил бы. Если бы только был жив. — Знаешь, Юра, — сказал Эрик, — не сердись на меня за такие слова, вот только я думаю, что хозяева вроде Леруа — самые страшные из всех из них, белых господ. — Что ты говоришь такое, — изумился Юра. Эрик не мог знать о том, что творил Жан-Жак, но уж про Алана и Натали он знал, и знал, что они добры к своим рабам. — Что думаю, — ответил Эрик. — Хозяева добрые, да только это не дело — когда одни люди владеют другими. А когда хозяин добрый, ты об этом не думаешь. Он тебе и еду даст, и кров, и скажет, что делать. Позаботится о тебе. И у такого хозяина ты думаешь, что все правильно, все так и должно быть. Легко сопротивляться, когда тебя мучают и заставляют работать как ломовую лошадь. Но как сопротивляться, когда к тебе добры? — Он тоже говорил, что люди не должны владеть людьми, — пробормотал Юра, опуская голову на руки. Эрик рядом шевельнулся, но ничего не спросил — как и обещал в первый день, он не задавал Юре вопросов. — Что ж, — произнес он наконец и поднял голову, — может, скоро тебе вновь захочется бежать, когда нрав нового господина дойдет и сюда. — Слышал, будто в поместье снова свистела плеть, — сказал Эрик. — Да, — ответил Юра. — По мою душу. — Покажешь спину? — попросил Эрик, и Юра снял рубашку и повернулся к нему спиной. Шершавые от мозолей пальцы прошлись по шрамам, пустив по спине волну отвратительных мурашек. — Такая белая, — произнес Эрик, и в голосе его прозвучали горечь и гнев. — И поднялась же рука… Юра надел рубашку, укрываясь от ночной прохлады и чужих взглядов. — Я воспротивился ему, — сказал он. — Он хотел меня в свою постель, а я отказал ему. Он взял меня силой, — Юра сжал руку в кулак. — Больше никто и никогда ничего не возьмет у меня силой. — Тебе тоже пойдет буква “Б” на щеке, — усмехнулся Эрик. — “Бунтарь”. — И “беглец”, — вернул усмешку Юра. — Я пытался бежать. Меня вернули. — Такая отвага делает тебе честь, — сказал Эрик. Юра покачал головой и устремил взгляд в огонь. — Честь не моя. Я не за себя боролся. Я полюбил и хотел быть с тем, кого люблю. Ради него я рвался на волю. — Э, нет, вот в это я не верю, — покачал головой Эрик. — Я вижу, на что ты способен, парень. Ты бы рвался на волю и безо всякой любви, и уж точно не захотел бы лечь под своего господина, даже если бы твое сердце было свободно. Скажешь, не так? Юра глубоко вздохнул и не нашел, что ответить. Сердце его ныло от неизбывной тоски по Отабеку. А не рвался бы на волю — глядишь, он был бы жив. Не сопротивлялся бы Жан-Жаку — глядишь, тот бы быстро охладел да и отпустил Юру от себя. Только вот после такого Юра сам себе не был бы нужен, что об Отабеке говорить. — Что же случилось с твоим другом? — спросил Эрик, не дождавшись ответа. — Умер он, — ответил Юра. Тогда Эрик протянул руку и несильно толкнул его кулаком против сердца. — Но не здесь, верно? — Верно, — согласился Юра. — Не здесь. Они поднимались до света, в серой мгле умывались, поглощали нехитрый завтрак и шли на поле — серые тени, будто фигуры в театре теней на фоне светлеющего неба. Женский голос затягивал вдруг тягучую, печальную песню, и ее подхватывали со всех сторон. И в такт взлетали мачете, рубили стебли, срубали верхушки, отбрасывали. Спустись с горы, Моисей, Спустись в земли Египта И скажи старому фараону, Чтобы освободил мой народ. И Юра пел вместе с ними, его голос звенел, сплетаясь с сотнями других, его руки сносили толстые стебли тростника, наливаясь не усталостью, но силой, и мачете правильно лежало в его ладони. Отпусти мой народ! Как-то вечером, когда, покончив с ужином, сидели вокруг костра, одна из женщин сказала: — Ходили слухи, при господском доме живет белокожий раб, который танцует лучше всех на свете. Взгляды устремились на Юру. Тот пожал плечами, глядя в землю под ногами. — Может, и живет, — сказал он нехотя. Женщина все не унималась.. — Еще говорили, будто у него волосы цветом как солнце. — Что ты хочешь от меня? — сердито спросил Юра. — Чтобы я рассказал, как я здесь очутился? Ну так спроси у своих, кто болтает, может, они расскажут. Она вытянула руки, безмолвно прося прощения. — Я всего лишь хотела бы увидеть, как ты танцуешь, — сказала она. Никто не поддержал ее просьбу словами, но взгляды со всех сторон сказали Юре — да, они бы тоже хотели. Юра вздохнул. — Музыка нужна. И чтобы был ритм. Конечно, здесь ни у кого не было барабанов. Но высохшие древесные стволы, что служили им и скамьями, и столом, тоже неплохо годились. Костер пригасили, чтобы дать Юре больше места. Несколько ладоней ударили по дереву разом, и гулкое “бо-о-ом” разнеслось в ночи. Юра бросился в танец как в битву. О, как же давно он не танцевал, как давно не двигалось его тело в таком знакомом, пьянящем ритме. Он танцевал, смешивая классическую науку, что вложила в его тело Лилия, с диким духом Африки, что подарили ему Анна и Мария; но если бы его учительницы увидели Юру сейчас, они не узнали бы его. Исчезла невинная мягкость движений, исчезла легкость и наивность юного, не знавшего беды существа. Теперь это была пляска воина, дикая, полная угрозы и обещания мести. К счастью, никто из надсмотрщиков, что пришли на шум, не могли понять этого, иначе не избегнуть бы Юре наказания, а то и господин Леруа получил бы весточку. И все же они ощутили, не осознав, смутную угрозу, что сквозила в каждом Юрином движении, и когда танец кончился, разогнали собрание по баракам. И еще несколько вечеров после этого надзирали за рабскими сборищами, так что даже разговоров не велось за ужином. Как-то днем во время перерыва Эрик, который теперь старался работать поближе к Юре, сказал словно невзначай: — Говорят, будто все больше рабов бежит с плантаций. Болтают, будто под землей проложили железную дорогу, о которой не знают власти, и рабов вывозят по ней на Север. Юра на это пожал плечами. — Может, и есть такая, но что мне с того. Мне не нужно на Север. Я пойду в поместье. У меня счеты с господином. — Ну так я пойду с тобой, — спокойно сказал Эрик. — Я много раз пытался бежать, но теперь я понимаю, что бегство не поможет. Если бежишь, тебя поймают и вернут обратно. Ну так надо сделать так, чтобы некому было ловить и некуда было возвращать. — То, о чем ты говоришь — это восстание, — сказал Юра. — История знает много восстаний угнетенных против угнетателей. Беда лишь в том, что восстание нечасто заканчивается хорошо. — Что с того? — спросил Эрик. — Твоя месть тоже не закончится хорошо. И если даже ты останешься на этой плантации, это тоже не закончится хорошо. — Тут ты прав, — кивнул Юра. — Что же ты предлагаешь? — Подговорить людей, — сказал Эрик, — убить надсмотрщиков, двинуться вперед, к поместью, сжигая все на своем пути. Ты хочешь отомстить Леруа — так мсти. Он отнял у тебя все — отними и ты у него все. Это лучше, чем просто прикончить его. — Захотят ли пойти за нами? — спросил Юра. — Все еще помнят старых хозяев Леруа и их доброту. — Так расскажи им о новом, — сказал Эрик. — Не думаешь же ты, что Жан-Жак Леруа ограничится только тобой? Он почуял вкус крови и теперь будет хотеть больше. И к тому же, — он смотрел вперед, куда-то вдаль, будто хотел заглянуть за кромку горизонта, — есть другие хозяева и другие плантации. И есть такие, где рабам приходится совсем плохо. В мире много зла, Юра. Кто-то должен его уничтожить. Или хотя бы начать. — И ты думаешь, что это буду я? — усмехнулся Юра. — Я думаю, что это будем мы, — ответил Эрик прямо и искренне. И в голове Юры, будто путеводная звезда, вспыхнула мысль об Отабеке — Отабек ненавидел рабство и говорил о нем как о зле. Что ж, Юра выкорчует это зло — по крайней мере, тогда он будет знать, что Отабек умер не зря. — Давай же начнем, — сказал Юра. Это было трудное дело. Юра не мог говорить со всеми рабами сразу — тогда их вечерние сборища сразу бы пресекли. Но он и Эрик шептались с ними группами и поодиночке, и Юра рассказывал, не скрывая и не приукрашивая, что с ним произошло, и показывал следы плети на своей спине. Жан-Жак Леруа, говорил он, недостоин имени своих родителей. Он злобен, высокомерен и жесток. Он не исполнил их воли. Он скверный хозяин. Может, в том не было бы пользы, но вышло так, что надсмотрщик по прозвищу Шляпа и еще один, который тоже был хорошим человеком, почти одновременно взяли расчет, а их место заняли двое других, которые оказались еще хуже, чем Бородач и Белый. Юра не знал причин, но поделился с Эриком мыслью, что, возможно, нечто в поведении нового хозяина перестало устраивать приличных людей, и теперь Жан-Жаку приходится нанимать всякое отребье. Он-то поделился этим, сомневаясь, прав ли, но Эрик, не обеременный пусть полузабытой, но все же привязанностью, в разговорах выставил это как непреложный факт. Жан-Жак Леруа скверный хозяин, заявил он, смотрите, даже хорошие надсмотрщики теперь бегут от него. Что же будет дальше? Юра сказал ему, хмурясь: — Тебе не кажется, что ты выставляешь Жан-Жака хуже, чем он есть? — Чем хуже он будет казаться, тем лучше для нас, — небрежно ответил на это Эрик. — Не нравится мне это, — сердито сказал Юра. — Я не хочу лгать. — Так не лги, — сказал Эрик. — Я буду лгать за тебя. Мне не сложно. Но Юра все продолжал хмуриться, и тогда Эрик сказал: — Послушай меня. Возможно, Жан-Жак Леруа больше в жизни своей не отправит на порку ни одного раба. Возможно, он, как и его родители, будет из года в год освобождать все новых и новых рабов и давать им деньги, чтобы они могли начать жизнь на воле. Но я знаю одно. Тебя оставили ему, как оставляют младших детей на тех, кто старше. Достойный человек просил у него твоей руки и клялся оберегать тебя. Но Жан-Жак Леруа предал доверие своих родителей, своего друга и твое, и все из-за блажи, что втемяшилась ему в голову. Я выставляю его хуже, чем он есть? Да что может быть хуже того, что он сделал? Юра, задыхаясь, смотрел мимо него — слишком уж больно ему становилось от слов Эрика, и все же он знал, что в них нет ни слова неправды или хотя бы преувеличения. — Жан-Жак не был плохим хозяином никому, кроме меня, — прошептал Юра. Эрик отозвался: — Он был плохим хозяином для тебя, Юра, этого достаточно. Так не бывает — чтобы вот тут, в маленьком кусочке себя, человек был скверным, зато во всем остальном — прекрасным. Нет уж, скверна — она скверна и есть, она расползется и захватит целиком, дай только время. Так вот времени-то я ему и не хочу давать. И Юра кивнул, признавая его правоту. И понемногу, шаг за шагом их воля завладела волей остальных. Бунт пугал рабов, их пугала неизвестность неустроенной жизни, но слова Юры о жестокости нового хозяина пугали едва ли не больше. Юра говорил о наказаниях и боли невольнической жизни, Эрик говорил о прелестях жизни свободной, и они вместе твердили о том, что никто не должен быть рабом. Господь создал всех свободными и равными, и что с того, что у кого-то черная кожа, а у кого-то белая, что с того, что кто-то научился делать ружья, а кто-то по-прежнему охотится с копьем? Значит, такова была его воля, и кто такие эти белые, что прибыли на своих кораблях на черный континент и решили, что могут забирать отсюда людей и заставлять их работать на себя? — Они носят красивую одежду и украшения, едят вкусную еду, ездят на балы, а вы в это время надрываетесь в поле, жуете одну и ту же кашу каждый день и носите отрепье, — говорил Эрик. — Кто решил, что должно быть так? Им нужен хлопок, сахарный тростник, индиго, кофе? Так пусть возьмут в свои белые ручки мотыги и мачете и идут на поля! Почему мы работаем на них? Почему они владеют нами? Кто сказал, что должно быть так? А Юра говорил: — Сегодня вы работаете не на износ, и вам дают достаточно хорошей еды, и не бьют вас плетью за лень, а если дневная норма и не выполнена, то закроют глаза. А если на следующий год тростник уродится плохо? Сменятся надсмотрщики? Вас продадут другому хозяину? Если из вас начнут выжимать все соки, будут держать вас впроголодь, просто чтобы вы могли работать, пока не упадете? Что, если прихоть хозяина разорвет вашу семью? Что, если от вас потребуют того, чего вы дать не сможете? Все в руках хозяина. Ваш труд, ваше тело, даже ваша душа — все принадлежит ему. Кто сказал, что должно быть так? И сердца рабов вспыхивали, как факелы, от этих речей, и в глазах загорался огонь. И мечты о свободе овладевали их мыслями. Настали сухие осенние дни, и однажды Эрик сказал, обронив будто между прочим: — Теперь достаточно одной искры, чтобы все вспыхнуло. Юра посмотрел на него, потом окинул взглядом поле. Ненависть под его сердцем созрела и пылала, как огненный шар. — Нам понадобятся пистолеты, — сказал он. Эрик кивнул. — И тебе будет нужна лошадь. — Почему мне? — удивился Юра. — Потому что ты наш предводитель, — ответил Эрик. — Тебя должно быть видно отовсюду. Завтра на смену заступает Белый. Мне по душе его кобыла. Юра усмехнулся, глядя в словно бы вечно насмешливое лицо Эрика. — Я отвлеку Бородача, — сказал он. — А ты займешься Белым. — Помнишь, как правильно держать мачете? — спросил Эрик. — Не сомневайся во мне, — ответил Юра. Этим вечером он снова танцевал. Они не могли говорить на вечерних сборищах, и потому Юра старался в танец вложить все те слова, что не могли быть сказаны. Обещание битвы. Обещание свободы. Когда же все разошлись, Эрик, коснувшись Юриной руки, указал головой в сторону от бараков — мол, отойдем. Юра встал и последовал за ним, думая, что, наверное, Эрик хочет обсудить детали плана. Но он ошибся. В непроглядной ночной тьме Эрик, бережно взяв его руку, произнес: — Юра, мне нужно сказать тебе кое-что. Просто знай — что бы ты ни ответил, ничего не изменится. Я все равно пойду за тобой. Он почти сливался с темнотой, Юра видел лишь белки его глаз да поблескивающие зубы. — Хорошо, — ответил он настороженно. — Говори. — Я влюбился в тебя, Юра. Слова эти упали в грудь Юры, будто тяжелый камень. Глубоко вдохнув, он открыл рот, чтобы заговорить, но оказалось, что Эрик еще не закончил. — Ты рассказывал о том, кто умер, но живет в своем сердце. Бог мне свидетель, я не стану ждать, пока память о нем оставит тебя, потому что знаю, что этого не случится никогда. А если бы могло случиться — тогда ты был бы вовсе не ты, и я не полюбил бы тебя. Но, Юра, — и пальцы его на руке Юры сжались чуть сильнее, — может быть, когда-нибудь случится так, что в твоем сердце будет место для кого-то еще? Юра молчал, ощущая, как согревает его ладонь чужая рука, и думал о том, как же непохож Эрик на Жан-Жака. Как так вышло, что благородный джентльмен брал свое грубой силой, уверенный в своем праве, а раб, необразованный, неграмотный, говорил о своей любви так ласково, так просяще? А ведь он был сильнее Юры во много раз — захоти Эрик взять его силой, и Юре нечего было бы ему противопоставить, кроме ярости. Юра подумал об Отабеке и о том, что так и не познал его любви. Все, что им досталось — несколько поцелуев и объятий. Ему так и не довелось узнать, как это — когда тебя касаются ласково, нежно, когда ты в страстном порыве отдаешься любимому человеку. Но Эрик… как знать, может быть, когда-нибудь Юра смог бы полюбить его? Он закрыл глаза — и будто вживе увидел перед собой Отабека. На душе стало сладко и больно, на глазах вскипели слезы, и Юра закрыл лицо ладонью, словно так мог бы их удержать. — Прости, Эрик, — выдохнул он. — Ты хороший человек. Кто-то непременно отдаст тебе свое сердце, только это буду не я. Эрик молча поднес его руку к губам, коснулся ладони легким поцелуем и отпустил. — Что ж, тогда я просто последую за тобой, — он пошел в сторону барака, но вдруг остановился и обернулся к Юре: — Болтают, будто на окраине столицы есть дом, где привечают беглецов. Там их встречает человек, что появился совсем недавно — раньше его не видели. И он спрашивает о рабе с плантаций Леруа, о рабе с белой кожей и волосами цвета соломы. Вот что я хотел сказать тебе, Юра. Не хорони надежду.