Тёмная Вода

Быстротечность времени эльфы ощущали сильнее и острее прочих. Бессмертный народ просто его не замечал, в особенности, если им нечего было терять. Но стоило им это «что-то» обрести, как время становилось для них доселе неведомым врагом, которого нельзя было победить никому, кроме Создателя. Принц Лихолесья дважды имел тех, кого потерял так быстро, что даже не успевал осознать, когда лишился их; и при том, одного из них он даже не помнил, а второй ушёл из его жизни, оставив глубокие раны на сердце царевича. Но благоволение Всевышнего к эльфу видимо было неисчерпаемым источником, ибо теперь душа Леголаса была исцелена от скорби, а сердце источало тепло и свет любви к его маленькой сестре. Нэниэль оказалась ребёнком непоседливым, любознательным и чрезвычайно любопытным, за что ей часто доставалось от брата. Но, казалось, от этого живость и непокорность эльфийской принцессы только возрастали. Девочка очаровывала решительно всех, исключая, правда, короля Лихолесья, который всегда был спокоен и холоден. Стоило ей научиться ходить – она незамедлительно исследовала верхние этажи чертогов, что были для неё родным домом. Умудряясь избегать неусыпного надзора со стороны брата, она медленно, но верно, продвигалась дальше и глубже, пока в один прекрасный день… Леголас был занят – Нэниэль часто пользовалась тем, что он бывал занят из-за своего статуса. И пока брат разговаривал с начальником королевской стражи, она бесшумно скользнула в сторону пока что незнакомого ей пути. Тихо спустившись по лестнице, она попала в пещеру, где вдоль стен и на стойках были тёмные бутыли и бочки из дуба. Нэниэль замерла с интересом погладывала по сторонам. В свои три года она ещё ни разу не была здесь. Живой интерес и фантазии в силу знаний пока не могли понять, что это за место? Услышав лёгкие шаги и гул голосов, принцесса быстро спряталась в тёмном углу у лестницы. В пещеру же спустились несколько эльфов. Переговариваясь, они скрылись за сложенными посреди пола бочками. Потом раздался щелчок. От кладки досок отделилась часть, просела, и бочки с грохотом покатились вниз, срываясь и падая в воду, как поняла девочка, ибо до неё донеслись продолжительные всплески. Так бочки сплавляли по реке к Эсгароту. На сей раз, как и много, когда ещё, Нэниэль была поймана, на этот раз, при попытке разглядеть столь интересный механизм ближе. Леголас, хватившись сестры, вовремя сообразил, куда она могла исчезнуть столь скоро и словил её, когда она потянулась к рычагу. Такая несправедливость на миг исказила личико непоседы обидой, но стоило брату спросить, что её потянуло в хранилище вина, Нэниэль тут же просияла: «Так это винный погреб!» Неизбежная ссора была улажена лишь этим. Нэниэль была удивительным ребёнком, единственным ребёнком на всё Лихолесье. Ребёнком, непохожим ни на кого. И это сложно было не заметить, в особенности тем, кто видел её каждый день. Прелестная внешность и в половину не поражала всех так, как поражали её глаза: большие, прозрачно-голубые, с тёмно-синей каймой; настолько похожие на воду чистых горных рек, что, казалось, если всмотреться, можно увидеть камни на дне русла. Но даже этому бессмертный народ дивился гораздо меньше, чем непонятному быстрому роста ребёнка. Ведь, учитывая, что эльфийские дети растут чрезвычайно медленно, благодаря бессмертию, то нетрудно догадаться, какое впечатление производила принцесса на сородичей. Чем старше она становилась, тем меньше походила на свой возраст. Так в три года люди могли дать ей не меньше пяти, а в пять она была ростом с десятилетнего ребёнка. В вот, настал день, когда ей исполнилось двенадцать – младшие из Детей Илуватора увидели бы перед собой девушку, которой нельзя было дать меньше пятнадцати или шестнадцати. Но Нэниэль, несмотря на внешний вид, безоговорочно повинуясь возрасту, была несерьёзна и по-детски наивна. Уже настала весна 2953 года. Природа цвела и играла всеми красками, и вместе с ней лесные эльфы. В день праздника весны, в середине апреля, одежды бессмертного народа пестрели, как цветы на лугу. На лицах играли улыбки, а души пели; потому и сами эльфы не могли молчать, и их голоса и музыка оглашали чертоги и лес мелодиями невиданной красоты, наполненными радостью и любовью к жизни. И был устроен праздник в лесу, недалеко от дворца. Пышный пир подготовили по приказу короля, и сам он сидел на троне, установленном на небольшой поляне, избранной эльфами. В руке у хозяина леса был золотой кубок, наполненный лучшим вином из погребов дворца, а на голове – корона, сплетённая из зелёных листьев. Пока народ его ликовал, Трандуил смотрел на его радость и часто на губах его возникала еле заметная улыбка. Ведь счастье доступно даже для холодных сердец. На поляне были установлены столы с великим множеством яств, самым неизменным из которых из года в год было вино. Изумрудный плющ вился по столам, украшая из лучше всякой роскоши. А эльфы веселились, пели, пили, вкушали дары весны, и танцевали, и играли на разных инструментах. Не было предела их счастью. Под стать отцу, Леголас лишь смотрел, стоя у одного из столов. Его глаза непрестанно осматривались по сторонам. Будто он ждал кого-то. Но вот его ожидание было прервано, ибо та, кого он искал, сама подбежала к нему. Волосы, цвета дубовой коры; голубые глаза, широкая улыбка и платье, цвета сирени – Нэниэль была очаровательна и счастлива. Она незамедлительно обняла брата, прислонясь головой к его груди. - С праздником, Леголас, - произнесла она с чувством, после поцеловав брата, стоило ему наклониться. Эльфийская принцесса заметила лёгкий укор в его глазах. – Ты чего? - Почему ты опоздала? Принцесса зарделась, как маков цвет, опустив глаза. - Прости пожалуйста. Не осуждай, но лес полнится столькими… Леголас перебил её, так как великолепно знал, о чём пойдёт речь (и не впервые): - И что в этот раз? Снова птица? Девочка покачала головой и с восторгом сообщила: - Лиса. Что ты смеёшься? Правда. Большая такая, рыжая, как огонь. И юркая, честное слово. Леголас смеялся. Скорее от того, что выглядело это со стороны так странно: юная девушка, которой эльфы могли дать не меньше сотни лет, а люди – пятнадцати, с таким восторгом сообщает о том, что видела лису. Леголас дивился сестре, но с гораздо большей силой любил её. Тем временем эльфийке наскучил разговор. Её душа жаждала веселья, и Нэниэль утянула брата за собой в круг танцующих. Лишь на миг она пожелала развеселить отца, но король холодно и остро ответил: - Оставь меня, Нэниэль. Танцуй без меня и, если пожелаешь, с братом. Но поумерь свой пыл. Не пристало тебе веселиться так легкомысленно, ибо ты принадлежишь к королевскому роду. Иди. Девочка была расстроена эти, хотя и не плакала (за всю жизнь она не проронила они одной слезы). Холодный тон отца всегда больно врезался в неокрепшую душу, и чем дольше жила Нэниэль, чем больше могла прочесть по глазам, тем яснее видела, что отец не испытывает к ней ни капли любви. Она видела, как он смотрел на сына, и понимала, что её смерть или уход нисколько бы не задели Трандуила, если бы он вообще заметил её отсутствие. Поклонившись отцу, Нэниэль отошла от трона расстроенная. Веселье и радость исчезли из её сердца, что не мог не заметить брат. Но Леголас, догадываясь о причине, лишь рассерженно посмотрел на отца, после чего постарался развеселить сестру. Как ни старался принц, но убедить короля относиться к сироте хотя бы с притворной лаской он не смог. Трандуил лишь в одном сделал сыну одолжение, согласившись называть Нэниэль дочерью. Это была последняя его благодетель к ней. Воспитывал же её Леголас. Праздник продолжался до самой ночи, а когда стемнело, на поляне был разложен костёр, и яркое весёлое пламя заплясало в такт музыке и песням эльфов. Но, как водится, всё приятное и радостное кончается быстрее чего-то плохого. Завершился и праздник. Затихли музыка и песни, и лес погрузился в блаженную тишь, всё ещё хранившую в себе отклики отгремевшего празднества. Настал новый, теперь уже совершенно обычный день. Не секрет, что тяжело после праздника заниматься учёбой. Чтобы засадить в такое время ребёнка за работу, потребовались бы немалые усилия. А уж Нэниэль было просто невозможно заставить учиться. Но Леголас (сам же подивившись такому) сумел-таки убедить строптивую сестру прочесть главу о пробуждении Перворождённых. Но вернувшись через час, принц узрел неутешительную картину. Пусть принцесса и прочла две страницы, но самой Нэниэли на месте не было. Рассерженный брат запоздало услышал сзади шорох, и когда он обернулся, намереваясь схватить сестру, та увернулась и бросилась бежать стремглав от брата, который тут же ринулся в погоню. Легконогая Нэниэль бежала быстро, не останавливаясь, минуя множество мостов и лестниц, пока не достигла небольшого сада, устроенного эльфами в верхних этажах. Находился он на просторной террасе, с края которой можно было увидеть всё северное Лихолесье и укрытую туманами Одинокую гору. Снаружи эту террасу нельзя было увидеть, ибо была она сокрыта чарами, и потому казалось, что это просто поросший кустарником склон холма. Сад был уютен и просторен. И никогда не умирал, и не опадала его листва, опять же благодаря магии лесных эльфов. Птицы пели в кронах его дерев, солнце играло в них, на зелени трав и цветов, на каменных скамьях, что больше напоминали спутавшиеся толстые ветви, на которых росли каменные листья. Сад был просторен и широк. Из него можно было убежать, спрыгнув в лес, но не под силу людям такое – только эльфам, ибо умели они бегать по древесным веткам. На это и надеялась Нэниэль. Она приостановилась, оглянувшись, и прислушалась. Брат всё ещё за ней бежал, и она ясно слышала его. Принцесса продолжила свой путь, но, не успев отреагировать, врезалась в кого-то. На неё пахнуло ветром и запахом дождя и степей, лесов и болот, а главное табака, чего никогда не исходило от лесного народа. Нэниэль догадалась, что перед ней человек, а людей она видела несколько раз, когда они с Леголасом приезжали в Дол по делам. Человек отстранил от себя принцессу удивлённо и как-то странно глядя на неё. По виду – обычный бродяга. Потёртая грязная одежда. Серые от пыли степей и грубые от частого пользования оружием руки. Но стоило ей посмотреть ему в глаза, Нэниэль замерла, вдруг поняв, что она его знает, но вот откуда? Красивое благородное лицо, тёмные волосы, добрые серо-голубые глаза. Он был высок для обычных людей, принцесса даже поняла, что он равен в росте её брату, так как и тому и другому она не доставала до плеч. Разве что, если бы встала на цыпочки. Он был худощав и молод, насколько могла судить девочка. На пальце странника блестело серебряное кольцо, что формой было подобно двум змеям с изумрудными глазами, и головы их встречались под короной из золотых цветов, которую одна поддерживала, а другая пожирала. Пусть Нэниэль его и не узнала - то был Эстель. Ему стоило один раз увидеть глаза девочки. Память минувших дней в тот миг пробилась сквозь туман забвения, и Эстель, уже давно посчитавший ту самую ночь сном, узнал в стоявшей перед ним эльфийской девочке того самого ребёнка, которого он избавил от мук. Он долго ломал себе голову над тем, куда потом делась она. Он по памяти нарисовал себе её такой, какой запомнил, специально уделив больше внимания глазам, что навсегда врезались в его сознание. Но со временем он стал думать, что всё это было лишь видение. Но нет. Вот она. Стоит перед ним. Ныне он уже не тот, как и она, ибо минуло двенадцать лет. Ушло в прошлое имя «Эстель», уступив место истинному имени сына Араторна. В этот миг в сад вбежал Леголас. Нэниэль, пока брат её не заметил, сорвалась с места и скоро влезла на ближайшее дерево, спрятавшись в его кроне. Принц же Лихолесья, лишь увидев гостя, радостно воскликнул: - Mellonamin! Ian mae govannen! Yallume! (Друг мой! Как я рад встрече! Наконец-то!) – они обнялись. – Ты припозднился, праздник был вчера. - Я не на праздник ехал, Леголас, а по твоей просьбе. Увидеть хотел, - произнёс странник, и голос его глубокий и приятный невольно заставил Нэниэль заслушаться. - Арагорн, ты не меняешься. Как госпожа Гилраэнь? Когда мы с тобой встретились в прошлый раз, тебе было ровно двадцать, и твоя матушка была в полном здравии. - Ничего не скажу тебе, Леголас, ибо сам не знаю. Да и с тех пор произошло немало. Леголас понимающе кивнул, отлично зная, на что намекает его друг. Он уезжал из Лихолесья на два года, чтобы поговорить с Владыкой Элрондом об угрозе из Дол Гулдура. В результате задержался ещё почти на год. Он обрёл в лице Арагорна хорошего друга и соратника, но застал принц то время, когда жизнь Эстеля резко поменялась во всём. Из воспитанника эльфов, он стал сыном вождя и наследником Гондора. А сердце своё он отдал дочери Владыки Ривенделла. Но тут Арагорн сказал: - Ты не говорил, что у тебя есть подруга, - Эстель улыбнулся, а Леголас тут же стал серьёзным. - Если ты о том, о чём думаю я, то ты видел мою сестру Нэниэль. - Сколько ей? - Двенадцать, хотя и выглядит старше. - безрадостно ответил принц. Арагорн, вопреки ожиданию эльфа, лишь задумчиво кивнул. «Правильно, ей и должно быть двенадцать.» Тут эльфийка, всё это время слушавшая, не стерпела и возмущённо крикнула: - Неправда, я выгляжу на свой возраст. Зря она это сделала, ибо тут же выдала своё укрытие. Леголас понял, где она скрывается от него. - Нэниэль, во-первых, подслушивать нехорошо, а во-вторых, будь добра, вернись в класс. Принцесса, не задумываясь, отказалась. Она ожидала праведного гнева со стороны брата, но его не последовало, за что девочка мысленно отблагодарила гостя и, крикнув на прощание, что прогуляется на южную сторону леса, спрыгнула с террасы. Деревья скрыли её, и эльфийка побежала на юг, огибая холм, в котором находились чертоги лесного владыки. Леголас и Арагорн принялись беседовать о делах минувших и нынешних, и то, что узнал от друга странник, его встревожило. Пока что он пребывал в неведении о том, какую угрозу скрывали стены Дол Гулдура. Он – дунэдайн – и не подозревал пока что, какую тьму, казалось, уничтоженную много веков назад, скрывали твердыни тех Тёмных времён. Орки не были для него новостью. Он их видел уж много раз, и ненависть к ним крепла в душе человека с каждым днём, особо с того дня, как он узнал, что эти твари убили его отца. Но узнав о хозяевах этих чудищ, Эстель понял, как много ему ещё предстоит узнать об этом мире. Леголас говорил о них с тревогой, ибо понимал, как опасны орки. Говорил он и о Тьме, и об огромных пауках, что приходили из всё той же крепости в их леса. Но Арагорн не успел его расспросить подробнее, ибо прервал их какой-то эльф, который доложил: - Heru en amin, yrch tol-har ar tol-numen. (Милорд, орки пришли с юга и с запада) Собеседники замерли, не в силах в первые мгновения выговорить ни слова. Несколько побледневший Леголас проговорил: - Нэниэль. Она не возвращалась? - Baw, heru en amin. (Нет, милорд) Леголас, тут же отдал приказ быстро собрать два отряда. Во дворце поднялся шум, ибо эльфы шли убивать орков, что вторглись на их землю. И пока собирались они, Арагорн сказал: - Ты не можешь командовать сразу двумя отрядами. Я разыщу твою сестру, а ты иди на запад. - Тогда командуй вторым отрядом. - Они мне без надобности. Я сам справлюсь. Ещё до того, как эльфы вышли за пределы дворца, Арагорн покинул чертоги лесного короля.

***

Тишина в лесу всегда навевала некую тоску на Нэниэль. Но сегодня природа казалась ей радостной и умиротворённой. Сама душа принцессы отдыхала, когда взгляд её скользил по деревьям, толстые почки на которых лопались, являя миру изумрудные листья. Она улыбалась, стоило ей увидеть белок, что шустро прятались от неё в своих дуплах. Вот мимо эльфийки промчались белые, как снег олени… Но что это? Нэниэль почувствовала гнетущее чувство тревоги. Затихли звуки леса, только ветер шелестел в молодой листве. И гулкий тяжёлый топот сотряс землю под ногами. Нэниэль медленно обернулась и замерла в ужасе. Меж деревьев она увидела чудовищных по виду существ с оружием в больших косматых лапах. То были орки, как догадалась девочка, ибо никогда ещё она не видела их. Жгучий страх приковал её к месту, не давая сдвинуться. Девочка с ужасом смотрела на чудовищ, чьи свирепые взгляды уже устремились к ней, и жуткий рёв донёсся до её слуха. Нэниэль запоздало стала нащупывать на поясе кинжал, когда внезапно глаза стало нестерпимо жечь, а тело пронзила такая боль, что Нэниэль с трудом могла дышать. Уши будто заложило, и в голове зазвучал жуткий голос, мощностью своей сравнимый с земной твердью. А орки всё приближались. Первый из них, поравнявшись с эльфийкой, занёс меч для удара, когда Нэниэль внезапно сама вонзила свой кинжал ему в шею. Кровь брызнула из раны. Враг свалился мёртвый. Орки взревели, и второй кинулся на неё – его постигла та же участь. На девочку кинулось сразу трое, но внезапно она воздела руку – и пламя охватило чудищ. Через минуту они обратились в пепел. Вскоре из отряда, что состоял из двадцати пяти солдат, от одних остался лишь пепел, а другие лежали на земле в собственной крови. Нэниэль стояла на коленях, всё ещё не в силах дышать от боли, сжимая измазанные в орочьей крови руки в кулаки, прижимая их к животу, и стараясь унять страх, что с такой силой сжимал её сердце, когда она слушала голос, звучавший в голове. Такую картину узрел перед собой Арагорн. Он с ужасом осматривался по сторонам, и невероятно испугался, увидев Нэниэль. Он подумал, что её ранили, и подбежал к ней. Правда сказать ничего не успел. Принцесса сама подняла взгляд пылающих огнём глаз на человека. Она покраснела, от нехватки воздуха, и дрожала всем телом. С большим трудом эльфийка смогла подняться на ноги и сделать шаг к Арагорну, который, не дожидаясь дальнейшего, крепко обнял её, принимаясь на ухо шептать слова молитвы к Элберет. Постепенно к девочке возвращалась способность дышать, голоса стихли, слух тоже возвратился к ней, и вскоре Нэниэль, правда всё ещё дрожа от страха и потрясения, уже смотрела на него своими голубыми глазами. Но сказать она ничего не смогла и лишь крепко прижалась к нему, будто чувствуя в нём последний оплот защиты.

***

Весь день и ночь прошли безрадостно для принцессы Лихолесья. Она всё это время пролежала в своей комнате, не желая с кем-либо говорить. Что с ней происходило, она и сама не могла понять и была чрезвычайно одинока. На следующий день к ней зашёл Арагорн. - Как ты? – спросил он, сев на кровати рядом с ней и положив ладонь ей на плечо. Нэниэль промолчала. – Тебя гнетёт что-то. Расскажи, самой легче станет. Девочка долго молчала, пока, наконец, не села и не задала так долго мучивший её вопрос: - Как ты узнал, как меня избавить от этого? Арагорн рассказал ей о том, что было двенадцать лет назад. Нэниэль сначала не поверила, в то, что он говорит правду, ибо была уверена, что живёт в Лихолесье с рождения. Но вскоре её сомнение исчезло, заставив принцессу доверится человеку, который знал о ней даже больше, чем родной брат. - Леголас не знает об этих… приступах. Я помню каждый из них. Они случаются раз лет в пять и обычно ночью. Я всё время боялась кричать. Я боялась беспокоить брата. Потому, вместо крика у меня заканчивается дыхание, - сказала она, пояснив, что испытывает каждый раз, когда чей-то голос врывается в её сознание. - Ты знаешь молитвы к Элберет? – спросил Арагорн. - Нет. Да если бы и знала, я не смогла бы ни вспомнить, ни произнеси ни слова. Последнее, что сказала ему Нэниэль, была просьба, чтобы Арагорн ничего не говорил Леголасу об этом. Дунадан пообещал, уйдя от неё, когда она уснула. Когда солнце перевалило за полдень, он должен был уходить. Северянин перешёл с Леголасом на другую сторону моста, что вёл ко входу во дворец. Эльф пожелал проводить друга, так как не знал, как скоро вновь сведёт их судьба. Но там они долго стояли, ибо несколько раз Эстель оглядывался на врата, ожидая увидеть принцессу. Но лишь когда они собрались уходить, из входа во дворец к нему подбежала Нэниэль, крепко обняв человека. - Ты уходишь так рано? - Я не могу остаться, - произнёс Арагорн, заглядывая в глаза девочки. В следующую минуту он подал ей свёрнутый лист бумаги. Нэниэль приняла его, на миг заглянув в строки, написанные на нём. Её глаза засветились благодарностью. - Спасибо. Она крепко обняла его за шею на прощание. Потом она вновь убежала, будто боясь чего-то. Они ушли. Путь их был долог по тропам Лихолесья. Когда же путь Арагорна и Леголаса подошёл к концу, после прощания эльф спросил: - Ну, Арагорн. Неужели ты окончательно и бесповоротно полюбил леди Ундомиэль? Он не верил в то, что суровость Арагорна могла сочетаться с таким чувством как любовь. Но в ответ эльф получил то, чего не ожидал услышать. Арагорн задумчиво произнёс, бросив последний взгляд на лес, что вдруг стал для него столь же родным, как и Ривенделл: - Знаешь, Леголас. Я уже не уверен.