CHAPTER FOURTEEN // YOUR WORLD WAS BURNING
5 февраля 2020 г., 10:00
Walls - Rival feat. Bryan Finlay
С той же скоростью, с какой тлеет сигарета у Тэхена в пальцах, тлеет в его мыслях уверенность в том, что он по-настоящему знает, что делает. Он задумчиво затягивается, сидя на скамейке в парковой зоне неподалеку от места, чтобы зайти в которое, ему в кои-то веки нужно набраться терпения. Может — храбрости. То и дело встряхивая головой, Тэхен старательно пытается отогнать от себя мешанину из странного, расползающегося внутри благоговения и глухой раздраженности. Попробовать, несомненно, стоит, произносит он про себя, и в нервозности принимается пальцами отбивать дерганный ритм по своему колену. Пепел с сигареты незамедлительно падает на его светлые брюки — «блять!» — он тут же подскакивает, принимаясь отряхиваться. Остается смазанное пятно — еще один повод никогда не выходить в свет, а может, и вовсе отстрелить себе ногу к чертям, чтобы не пришлось надевать штаны. Боже, да ты совсем рехнулся, — проносится в голове вдогонку к последней несуразной мысли. Или прекрати паниковать и разберись со своими ебаными проблемами, или беги и прячься дома в ожидании, что когда-нибудь кто-то да сжалится и придет пустить тебе пулю в лоб за профнепригодность и идиотизм. Решив на этом покончить с самобичеванием, Тэхен глубоко затягивается в последний раз, прежде чем растоптать остаток сигареты, и шумно выдыхает. Воздух густой и наэлектризованный — скоро гроза. Гроза нависает над его головой в лице вполне явной угрозы его обычно стойкой, но принимающей исключения нервной системе — и понимается это особенно четко, когда он уже идет по освещенным неприятно холодным светом электрических ламп коридорам, следуя за очевидно заскучавшим за общением мужчиной в светло-коричневой форме. Он безостановочно бормочет что-то о погоде — видел, какие тучи собираются за окном, — повышениях цен на бензин — видел, на какой машине приехал Тэхен, — о сократившемся числе разбойных нападений в городе — видел, к кому Тэхен пришел. Какой кошмар — эти бесконечные коридоры, как много километров они успеют намотать, прежде чем достигнут нужных дверей? Сколько откровенного бреда придется выслушать в процессе наматывания? Игнорируя откровенный интерес в глазах мужчины и поток его бессмысленного трепа, Тэхен, усилием воли заставив себя принять расслабленный вид, степенно проходит в нужное помещение, и его сопровождающий выдыхает почти с огорчением: развязать язык посетителю так и не удалось. — У вас двадцать минут, — произносит он напоследок, указывая Тэхену на стоящий перед невысокой стойкой, что переходит в стеклянную стену, стул. — Отлично, — отзывается тот, опускаясь на указанное место и всем телом ощущая на себе цепкий оценивающий взгляд, — Думаю, будь времени хоть немного больше, после в живых остался бы только один. Он почти вздрагивает от неожиданности, когда в ответ ему раздается мягкий приглушенный смех. — О, я всегда верил, что нет в этой жизни ничего, что заставило бы тебя отказаться от колкостей, — произносит человек, покорно ожидавший его на идентичном стуле по ту сторону стойки, — Привет, Ви, — добавляет он, — Страшно рад тебя видеть. — Ты ведь не думаешь, что я отвечу взаимностью? — выгибает Тэхен бровь, и взглядом напарывается на хитрый прищур, последовавший тут же. Манерно прикладывая пальцы левой руки к губам, он незаметно сжимает другую в кулак, силясь понять, чего же в нем все-таки больше: вялой, закостенелой неприязни или неуемного, граничащего с восторгом трепета. Человек напротив в его жизнь врезается печатью искреннего восхищения стойкостью и упорством, уверенностью и непреклонностью, и надолго остается нарывающим следом обиды и опустошения, бессильной злости и на него, и на самого себя. И след этот так или иначе — волчий. Хосок смотрит на него так ликующе и вдохновленно, что внутренне заставляет поежиться, на виду лишь дернув уголком губ. — Ты такой невежливый! — восклицает он притворно, мягко улыбаясь, — Где твои приличия? А ведь это я научил тебя стрелять. — И потом я выстрелил в тебя, когда ты решил несанкционированно съебаться, забив на все хуй, — слишком резко для того спокойствия, которое изображает, отзывается Тэхен, и то, что Хосок замечает это, не видится ему проблемой. На протяжении нескольких лет настоящей проблемой остается то, что когда-то и у Хосока был жетон. «021-01-Hope» А потом он похерил и его, и остатки какого-либо желания Тэхена социализироваться, когда смог навсегда распрощаться и с ним, и с Намджуном, сбежав в свободное плавание. Когда-то, оставшись без него — единственного человека, которого Тэхен, пожалуй, ни при каких обстоятельствах не смог бы собственноручно по-настоящему устранить — Тэхен искренне надеялся, что на плаву Хосок как раз-таки недолго продержится и вскоре пойдет ко дну. К его огромному разочарованию — и облегчению, самую малость, возможно — пошел Хосок всего лишь своей дорогой, обосновавшись на дне с таким комфортом, что любой, кто оказывался знаком с его новыми реалиями, желал и вовсе к ним приобщиться. Это в какой-то степени было воодушевляюще: вопреки подначиваемым иррациональной обидой надеждам Хосок не сдох в одиночестве, а собрал вокруг себя столько верных псов, что становится почти завидно. Это было абсолютно отвратительно: не имея возможности, оборвав все связывающие его руки путы, вырваться следом, Тэхен ревностно наблюдал за тем, как тот реализует свои желания вопреки всему, совершенно по-хамски оставив тех, кто раньше видел в нем свой эталон, позади. Черт возьми, Тэхену уже почти двадцать шесть лет, и он все еще не умеет справляться со старыми обидами, подобно маленькой капризной девочке. И после этого Хосок что-то говорит ему об отказе от колкостей? Будь его воля, Тэхен за каждый радушный взгляд бы его заколол. Но знает, что за попытку можно отделаться чем-то большим, чем следами волчьих зубов. Хосок смеется и смазанным движением непроизвольно оглаживает плечо, где под одеждой красуется светлый шрам. — Да, точно, вышло забавно, — выдыхает он почти довольно. Ничего забавного, — думает Тэхен сразу же. — Как обстоят дела с работой? — продолжает тот буднично, не дождавшись от задумчивого собеседника ответа, и по тону голоса, позе, взгляду Тэхен понимает — тот точно знает, к чему ведет. Вдогонку бьет запоздало мысль: ему всегда нравилось то, как говорить Хосок мог о чем угодно в такой манере, словно обсуждает прогноз погоды. — Будут просто охуительно, если ты мне кое-в-чем посодействуешь, — отзывается он. — А если нет? Тэхен позволяет себе коротко улыбнуться. — Тогда к концу недели твои ребята будут организовывать похороны одного хорошо знакомого нам обоим волчонка, — произносит он на одном дыхании. — А потом еще и твои, правильно? — Хосок резко подается вперед, склоняя голову в бок, пытаясь, видимо, вызвать привычно опаску. — Не дождешься, — зеркалит его движение Тэхен, не снимая улыбку с лица, — Мне придется прикончить Чонгука, если ты мне не поможешь. Дернув уголком губ, Хосок прищуривается, и взгляд его темнеет так стремительно, что сознание незамедлительно принимается сигнализировать об опасности. Единственное, что спасает — у Тэхена к опасности иммунитет. — Я не отпущу Чонгука, — почти по слогам чеканит Хосок, и выглядит угрожающе со своей спокойной улыбкой, расплывшейся на точеном лице, — И уж точно не дам тебе его устранить. — А ты уверен, что можешь решать, пока находишься здесь? — с ухмылкой отзывается Тэхен, не отводя взгляда. На бесконечные пару секунд повисает молчание, и в это время Хосок так пристально изучает его лицо взглядом, что немедленно появляется желание выйти прочь и никогда больше с ним не сталкиваться — совсем-совсем никогда — себе же выйдет дороже. — Где и в каком положении бы я не находился, — наконец размеренно произносит Хосок, — Я могу и буду решать, что делать с моими людьми. Я — могу. Ты нет. И в какой-то момент, возможно, где-то на периферии сознания, Тэхен признает его правоту. Думает: «ты ненормальный, ты присваиваешь людей, словно вещи, ты ломаешь их и кроишь под себя, сам избавляешься, когда те становятся неинтересны и не нужны», но — признает правоту. Да, присваивает, забирает, ломает и избавляется, но ведь они идут за ним изначально — и идут добровольно. Его волки хотят быть его, и Чонгук, очевидно, хотел, раз оказался рядом — настолько рядом, что теперь отдирать нужно с мясом. Черт возьми, понимает Тэхен неожиданно. Хосок за него так держится. Что ему в Чонгуке? Что Чонгуку в нем? А без него? Этот вопрос отрезвляет его сразу же. Без Хосока Чонгуку — жить, только бы дал добровольно уйти. — На твоем месте я бы не был так уверен, — отвечает Тэхен, понижая голос, — Ты, так или иначе, не всесилен. — Посмотрим? — Хосок вновь улыбается — пробирает до самых костей. Тэхен только раздосадовано цокает. — Если не я, то его уберут другие. Уберет кто-то, кого уж точно отваленная сумма денег волновать будет больше, чем твое влияние и возможности, — продолжает он, устало потирая пальцами переносицу, — И ты никак не сможешь этого предотвратить, если не дашь ему уйти и начать заново где-то еще. — Его попытаются убрать. А вот получится или нет — уже другой вопрос, — сбавляя обороты и откидываясь на спинку стула отвечает Хосок. — Получится. Рано или поздно, но получится, и поверь, я знаю, о чем говорю. Я знаю, кто его заказал, знаю, как сильно этот человек стремится от него избавиться, и знаю, что он готов предпринять попыток больше, чем ты ожидаешь. Если он так нужен тебе живым — дай ему, черт возьми, жить. Хосок смеривает его задумчивым взглядом, склонив к плечу голову, и какие мысли роются в этой голове одному богу известно. Он никогда не был человеком из разряда тех, чьи решения можно предугадать. Он никогда, возможно, и человеком по-настоящему не был. Но все же Тэхен на что-то еще надеется. — Если ты откажешься его устранять, наймут кого-то еще. Кого-то, кто не только без пререканий выполнит свою работу, но и вопросов никаких задавать не будет, — размеренно выдает тот наконец, — Но знаешь, что интересует меня больше всего? Почему ты, Ви, не можешь так поступить. Стойко выдержав чужой испытующий взгляд, Тэхен коротко усмехается. Нет, правда, Хосок действительно ожидает честного ответа? Нет, правда, Тэхен сдерживает себя, чтобы его не дать? В том и была, возможно, проблема: Ви, которого когда-то Хосок знал досконально, запросто мог. Все, что угодно, невзирая ни на какие препятствия. Но перед ним сидел Тэхен. Тэхен, который в ущерб себе и своим устоям, совершенно против воли и принципов позволял всему, что было в нем человеческого, податливого и сердечного, взять над разумом верх. Сжав руку в кулак так, что внутри на ладони останутся красноватые лунки, он, помедлив, роняет: — Можешь считать это моей собственной прихотью, но суть оттого не меняется. Отпусти Чонгука. Дай мне его уберечь. По тому, как выразительно тот смотрит на Тэхена в ответ, становится ясно предельно: что бы до этого Тэхен не произнес, заявив, как причину и довод, Хосок знает что-то поверх. Читает в паузах его оправданий, понимает, что именно за ними лежит, понимает, почему, зачем, ради чего. Всегда так умел — всегда так этим пугал. Хосок умиротворенно улыбается, глядя ему в глаза — и замечает слишком, наверно, многое. — Его уже есть, кому беречь, — чеканит он твердо, почти по слогам, снова скатываясь голосом в интонации, от которых по загривку проходится дрожь, — О нем можешь не беспокоиться. Только о себе. И звучит Хосок так, словно уже приставил предупреждающе пистолет к его виску. Поднимаясь резко с места, Тэхен, возмущенный, все равно отдает себе отчет в том, что ловить ему больше нечего. Упертый, непоколебимый, жесткий — Хосок навстречу уже не пойдет. Но Тэхен, по крайней мере, пытался. — Рад был свидеться, — певуче тянет тот, откидываясь назад и очевидно считая, что за собой утвердил победу. — Пошел ты, — цокает Тэхен и, когда уже стоя на выходе, все еще спиной ощущает чужой взгляд, понимает, что над любым восторгом в нем теперь превалирует и сидит на душе одна только бескрайняя, глухая злость. Хосок никогда не был податливым, о, совершенно точно никогда не был. Он всегда был тем, кто принимает решения за других — и только что принял его за Чонгука. Черт возьми. Черт. Тэхен ведь предупреждал.***
Дымом и сигаретным запахом простыни пропитываются намертво, въевшись так, что не спасет, наверное, и десяток стирок. Тэхен целую ночь курит прямо в комнате непрестанно, завалившись на постель и закинув за голову руку, и делает вид, что предпринимает попытки заснуть. Прямо так — в футболке и джинсах, на заправленной кровати, выкуривая сигарету за сигаретой — пытается заснуть практически честно. И не может себе позволить этого, как бы сильно не хотел. Если зажмуриться, видеться начинают не сны. Ничего похожего на них и приятного, по ощущениям — только горечь на языке, да и то, похоже, даже не дым. Хотелось бы, чтобы он. Тэхен вновь затягивается. Дым разъедает его легкие, но не создает масштабных проблем. Выбор разъедает его всего, и эту чернь не осадить, просто выкинув окурок в мусорку. Если зажмуриться, видеться начинают не сны. Сперва — силуэт знакомого, серьезного лица и взгляд с укором, и Тэхена не хватает на то, чтобы даже в мыслях выносить укор в чонгуковых темных глазах — он тут же распахивает ресницы, чтобы взглядом наткнуться на испещренный тенями потолок, в который он незамедлительно выдыхает дым. Задумчиво прикусив костяшки пальцев, он старательно отгоняет от себя любые мысли о Чонгуке, о том, как мало времени у него осталось, прежде, чем все, что его окружает, будет разрушено, о том, как серьезно он вляпался, позволив себе увлечься столь серьезно, что теперь лежит и не имеет ни малейшего понятия, как выпутываться из этого дерьма. И мгновенно на место этих мыслей на ум приходят другие: об упертом и непредсказуемом лидере волков, от которого только и можно, что ждать подвоха, который ясно дал понять, что на многое может пойти ради того, чтобы все снова было так, как хочет только он. Тэхен сминает в кулаке пустую сигаретную пачку так сильно, что та попросту рвется — он отбрасывает ее с кровати с такой злостью, словно представляет, что на ее месте — Хосок. Хотя, кто знает, может, он именно это и представлял. Он вздыхает и медленно перекатывается на бок, чтобы взглядом выцепить в темноте едва заметный покоящийся на тумбочке знакомый жетон. Тот ложится в руку привычно, отдает прохладой, укором, напоминанием. Напоминанием о том, насколько собственная жизнь становится с каждым днем все более ненавистна. Тэхен уже и сам не слишком верит в то, где заканчиваются рамки его свободы и твердости, бывших его самыми простыми устоями. Твоя свобода находит конец там, где начинается свобода другого — разве не этому учат в школе еще с ранних лет? И дело даже не в том, что Тэхену не особо известно, чему учат обычных детей — он всегда нарушал не только свободу, но и право на жизнь тех, на кого указывали, и не терзался сомнениями. Потому что не существовало человека, ради которого своими устоями можно было бы пренебречь. Его свобода действий не ограничивалась людьми, лишь брала свое направление, придерживаясь навязанному регламенту, но теперь система то и дело сбоит — и о главной неполадке Тэхену известно доподлинно, что он точно не готов ее устранять, чтобы вернуться в строй. Но время не ждет его, притормозив, и минует целая ночь из отведенной недели, прежде чем он всерьез начинает задумываться — как же, в итоге, все станется? Намджун благосклонно дарует целых семь дней, и, лежа в своей постели, растрачивая отведенное время на бессонницу и сигареты, Тэхен думает: поставь кто Намджуна перед подобным выбором, как бы тот поступил? Незыблемо спокойный и уравновешенный, всегда умевший верно расставлять приоритеты, окажись он на месте Тэхена, а на месте цели — тот парень, что прервал ненароком их разговор, взяли бы намджуновы принципы верх над его привязанностью? Была ли она у него, привязанность, к этому парню вообще? Со вздохом перекатываясь на живот, Тэхен вскрывает новую пачку и снова закуривает — скорее даже машинально, успокаивая нервы привычным набором действий. Какая разница, что у Намджуна к тому темноволосому — Намджун так или иначе на своем месте, Тэхен — на своем. И его ничто не тревожит, потому что изначально из них двоих отчего-то только последний не имеет права беспрепятственно быть с тем, кто его влечет. Вдруг зацепившись за последнюю мысль, Тэхен быстро поднимается, оказавшись задетым ей особенно сильно. В груди неожиданно резко саднит: Намджун действительно волен быть с кем угодно и способен своего человека защитить, но в свою очередь Тэхен право на это должен отвоевывать. У высокомерных волков, ублюдочных трусливых заказчиков, собственных убеждений. Намджун дает ему неделю, но кто сказал, что Тэхен не будет бороться за нечто большее? Он торопливо собирается и уже через десять минут спускается к машине, насквозь пропахший сигаретным дымом и горящий желанием скорее узнать, куда же ему теперь стоит целиться.***
Проходят целые сутки, прежде чем Тэхен, почти сливающийся с сумеречными полутонами комнаты, педантично исследует ее вдоль и поперек и наконец находит то, что станет гарантией его успеха. «Бинго», — произносит он про себя, взвешивая в руке пистолет и довольным взглядом обводя содержимое сейфа перед глазами. «Как тебе это понравится, Сокджин-и?»***
Возможно, Чонгук напрягается, когда Хосок изъявляет желание видеть его внеочередно, не движимый никакой особой причиной. Самую малость напрягается. — Что-то срочное? — уточняет он сразу после обмена приветствиями, устраиваясь поудобнее на своем месте. По внешнему виду Хосока редко, когда в принципе можно определить, действительно ли появилось что-то, требующее незамедлительного вмешательства, или же тот вновь заскучал в одиночестве. Тот в свою очередь медленно выдыхает, выдерживая паузу. Неизменно расслабленный и умиротворенный, Хосок отвечает ему полуулыбкой и создает впечатление человека, коротающего свои дни как минимум нежась под жарким солнцем у ласкового моря, но никак не в заключении. — Срочное, — кивает он лениво, — Я тут подумал, что есть кое-что, о чем тебе следует знать. Об одном твоем новом знакомом. Чонгук напрягается, заслышав последнюю фразу, и это не остается незамеченным внимательно наблюдавшим за ним волком. Хосок хмыкает чему-то своему, прежде чем продолжить. Есть одна старая поговорка, которая всегда по духу была ему ближе всего. Хосок знал доподлинно: смотреть на пожар лучше с другого берега реки — и именно этим он руководствуется. Руководствуется, зная, что первой искрой, давшей пожару жизнь, станет разговор, который он собирается начать.
