аберрантное поведение средней степени тяжести

В среду Акааши присылает точку на карте с подписью «строгий дресс-код». Котаро сдаётся быстро и звонит — конечно же — лучшему другу. — Как думаешь, строгий дресс-код — это когда в спортивном не пускают? — Это когда даже не в любом костюме пустят, — отвечает Цукишима. Поскольку он единственный, кто различает все чёрные костюмы Акааши, то Котаро разрешает ему выгрести весь свой гардероб. — Мда, — Цукишима скептически оглядывает ворох одежды, большую часть которой можно надеть только в спортзал. — Похоже, вам придётся идти туда в одних трусах. Если, конечно, у вас найдутся подходящие трусы. — В трусах? — кажется, Котаро видел такие места — в фильмах, конечно. А вот Акааши наверняка все такие места в Токио знает лично. И не только в Токио. Вечер начинается неплохо, по крайней мере, в новых брюках от этого их Comme des Garçons и просто чёрной футболке, которую Цукишима презентовал как «абсолютный минимум стоимостью половины квартиры», Котаро чувствует себя неотразимым. Ровно до того момента, как видит Акааши. Он выходит из такси и превращает тёмный переулок в красную дорожку Оскара. Какая-то невероятная рубашка, тоже чёрная, с мягкими, почти текучими воланами по переду и длинным бантом под самым подбородком, броский макияж с подведёнными глазами и яркими губами, правое ухо в серебристых замысловатых каффах — прямо как те айдолы с билбордов, только живой — и от этого ещё хуже. Охранник низко кланяется, явно узнав Акааши, но не пропускает. Он сверлит Котаро напряжённым взглядом, будто сканирует, потом советуется с кем-то по гарнитуре. Котаро неловко переступает с ноги на ногу, вдруг вспоминая, что надел вместо модных плавок графитового оттенка любимые боксёры со Спанчбобом, и, возможно, именно поэтому его сейчас и развернут. Но охранник обращается к Акааши: — Вы берёте ответственность за вашего спутника? Акааши молча ставит печать на каком-то документе. — А что там такого, что за меня нужно нести ответственность? — Котаро всё ещё не пережил свою оплошность в выборе нижнего белья для этого вечера. — Не переживайте, Бокуто-сан, это очень приличное место, — Акааши позволяет себе улыбку. — Но сегодня вы должны держать свои руки при себе. Не трогать меня. — Да без проблем, — задание кажется довольно лёгким. Но ненадолго. Вспоминается совсем другой бар, в котором они как-то были. Котаро мотает головой, возвращаясь к насущным проблемам. — Слушай, Акааши, это ведь не тот бар, где все ходят только в трусах? Не то чтобы он стеснялся любви к Спанчбобу, но у Акааши под облегающими брюками явно что-то более гламурное или сексуальное и, возможно, ему будет стыдно находиться рядом с задницей, обтянутой массмаркетом. — А, вы про underwear bar? Таких много в Америке. Могу дать вам пару локаций в Нью-Йорке и Чикаго. Там попадаются очень интересные — экземпляры. В гардеробе действительно забирают только верхнюю одежду и смартфоны, но расслабиться не выходит. Брюки сидят на Акааши второй кожей, воланы на рубашке расходятся при каждом движении, открывая то ключицы, то — на мгновение — пирсинг в сосках. И пахнет он сегодня иначе: пряно-порочно, почти телесно, так, будто он уже слишком близко, даже когда не касается. Все это быстро становится проблемой. Хорошо ещё, что новые брюки достаточно свободные и мягкие, чтобы скрыть неурочную эрекцию. Он уводит взгляд в зал, лишь бы отвлечься. Ничего особенного: длинная барная стойка, высокие табуреты с низкими спинками, по углам — маленькие круглые столики, напротив входа — небольшая сцена. Свет приглушён до полумрака; ярко освещена только сцена и пара табуретов у самого края стойки. Логично было бы выбрать именно их — ближе к сцене, всё-таки они пришли послушать какую-то певицу. Но Акааши уводит его в противоположную сторону, мягко подхватывая под локоть, в самую дальнюю и тёмную часть барной стойки. — Там вип-места? — Котаро плюхается на ближайший табурет вполоборота к залу, обзор оказывается неожиданно хорошим. Людей пока немного, но все они одеты слишком вычурно для обычного, вроде бы, бара. — В определённом смысле — да, — Акааши кивает бармену; тот отвечает коротким поклоном. — Вам как обычно? Бармен обращается сначала к Акааши, затем отдельно к Котаро, хотя тот тут в первый раз. Получив согласие, он быстро возвращается: для Акааши — виски в тяжёлом гранёном стакане с парой кубиков льда; перед Котаро ставит тонкий бокал с прозрачной жидкостью с едва заметным сиреневым отливом. Мягкая сладкость неожиданно сменяется горьковатым послевкусием. Стоит, пожалуй, спросить название, чтобы потом, при случае, блеснуть перед Куроо. — В каком таком смысле? — оценив свой напиток, Котаро возвращается к странным стульям. Один уже занят блондинкой в платье с таким глубоким вырезом сзади, что видно ямку между ягодиц, и он не может решить, как к этому относиться. Он снова косится на Акааши, тот тоже сидит вполоборота к залу. Когда поднимает стакан, тонкая ткань рубашки съезжает, обнажая ключицу; стоит повернуться к бармену — и бант впивается в шею, вытягивая её линию. Котаро и этого уже слишком много. Хочется накинуть на него свою куртку, а лучше бы руку, проследить линию шеи пальцами, а то и прямо ртом, но такой Акааши кажется еще более недоступным, чем обычно. Ну — и он же обещал. — Смотрите, — Акааши вдруг оказывается ближе, много ближе, коротко касается тыльной стороны кисти, направляя взгляд. Котаро смотрит: перед блондинкой пять коктейлей, сбоку притирается низенький брюнет, чуть слева стоит кучерявый парень, но сама девушка повернулась совсем в другую сторону. Догадка мелькает где-то рядом, но взгляд уже тянет обратно — на губы Акааши: яркие, сочные, такие зовущие, что удержаться просто нет сил. Как это вообще — целовать сквозь помаду? — А тут есть меню? — Котаро спрашивает, чтобы просто отвлечься. Акааши сегодня сплошной триггер, никакой Спанчбоб уже не спасает. — Нет, — Акааши улыбается; в этом месте он ведёт себя более открыто, более легко, чем обычно, — но вы можете попросить смешать любой известный коктейль — или неизвестный. Котаро только сейчас замечает, что на стойке перед Акааши коктейлей больше, чем у блондинки. Некоторые с карточками или записками, рядом с одним бархатная коробочка, и, нет, Котаро не будет думать, что в ней может быть. Бармен ставит новый стакан, просто виски. Акааши мельком просматривает карточку и кивает бармену — оставить. Остальные просит отправить обратно. — Разве им непонятно, что ты здесь со мной? — обидно — так, что руки сами собой тянутся дотронуться хотя бы до плеча Акааши, но он обещал не трогать, и пальцы так и остаются на ножке бокала. — Сюда для такого и приходят, Бокуто-сан, — Акааши коротко касается щеки, оставляя свой запах. Он проводит по коже тыльной стороной кисти — почти небрежно, как уже делал несколько раз за вечер: по запястью, предплечью, шее, каждый раз, когда кто-то подходил поздороваться или заговорить. Такие маленькие, будто случайные, жесты, истолковать которые кроме как «это мое» или «я с ним» — невозможно, по крайней мере, Котаро другого объяснения не находит. Он тихонько вздыхает; местные правила вводят в тупик. Может, у этого ухмыляющегося бармена есть энциклопедия или хотя бы путеводитель, а то самому не разобраться, а Акааши лишь молча улыбается или направляет взгляд, как будто всё настолько прозрачно, что только слепой не увидел бы. — А я могу отправить ему что-нибудь, — он кивает бармену на Акааши, занятому беседой с миленькой девушкой в экстра-мини. Кто её вообще из дома в таком выпустил? — За двойной тариф. — А что отправить? — Котаро правда не знает: виски — слишком банально, тем более, что перед Акааши уже две порции, и в нём столько же; красивый коктейль — как-то по-детски, да и вообще он не разбирается в таком, его уже от одной порции ведёт. Бармен, как будто бы проникнувшись проблемой, перечисляет названия, и Котаро выбирает практически наугад. Between the Sheets — стильно же звучит, правда? Нет, конечно, нет — понимает Котаро позже, потому что получив напиток, Акааши мгновенно подбирается, возвращая привычную жёсткость и во взгляд, и в движения, и даже позу. — Бокуто-сан? — он поднимает удивлённый взгляд от карточки. — Вы это серьёзно? Котаро нервно кивает, пальцы сами собой скатывают несчастную салфетку в трубочку, потом раскатывают обратно, и так раз десять, пока бумага не рассыпается ошметками. Акааши тем временем делает глоток коктейля. Его коктейля. — Имейте в виду, Бокуто-сан, не стоит предлагать такое малознакомым людям в этом месте. — Да что такого я предложил? — Котаро правда не понимает. — Примерно, выебать меня прямо на барной стойке, — Акааши всё ещё выглядит напряженным, и это однозначно вина Котаро. — Причём при всех. И Котаро опрокидывает залпом свой коктейль, лишь бы не расстроиться ещё сильнее. Не то, чтобы он не хотел выебать Акааши прямо на барной стойке, но насчёт «при всех» явно погорячился. Она выходит без объявления, просто свет чуть смещается, становится мягче, глубже, и теперь чётко видно только её и край барной стойки. Музыки сначала нет — люди ещё переговариваются, смеются, звенят бокалами. Она просто стоит, чуть опустив голову, как будто прислушивается к чему-то внутри себя. Когда поднимает взгляд — поёт сразу, но первые слова тонут в пьяном гомоне, их смысл теряется, ощущается только тембр: низкий, тёплый, чуть хриплый, словно уставший. Аж мурашки бегут. Когда вступают музыканты, Котаро чувствует на своём бедре чью-то руку. Он сразу поворачивается, но Акааши так сосредоточен на выступлении, будто бы видит только её, ту девушку, а рука на чужом бедре оказалась случайно, и он сам этого не замечает. Котаро тоже не отрывается от неё. Сначала двигаются только её руки: изящные, тонкие, в чёрных перчатках много выше локтей. Когда музыка усиливается, она наконец начинает двигаться — медленно поворачивается, проводит рукой по линии бедра, талии, шее, словно это не её руки, а чьи-то губы прослеживают путь. Она делает шаг вперёд, свет цепляется за полупрозрачную ткань, и на секунду тела открывается много больше, чем должно, но это ощущается скорее как предупреждение. Тягучий чувственный ритм проникает куда-то глубоко внутрь; слова доходят не сразу — отрывками чужих эмоций. Пальцы Акааши сжимаются на бедре сильнее и сильнее, будто эти слова значат для него что-то личное, и Котаро ловит себя на том, что смотрит уже не на сцену — на него. Акааши не здесь, не с ним — по крайней мере. И трогает тоже — будто не его. Но тело отзывается: Котаро невольно разводит колени шире, чтобы сбросить возбуждение, но как тут сбросить, если певица плавным жестом отбрасывает шикарные рыжие локоны и этим своим манящим взглядом — прямо на него. Кажется, это длится всего пару секунд, и с шумом аплодисментов контакт прерывается. — Юкие-сан иногда выходит в зал, — рука Акааши медленно соскальзывает в пустоту, и Котаро сразу не хватает её тяжести на бедре, — пообщаться со зрителями. — Правда? — Котаро оборачивается совсем восхищенный, отпивает из своего бокала, не сразу понимая, что предыдущий напиток закончился ещё до выступления. — Хотели бы с ней познакомиться? — взгляд Акааши снова скользит мимо, туда, на сцену, куда кидают цветы, игрушки и, кажется, нижнее бельё. — И даже взять автограф! Цукишима точно обзавидуется — он в таком разбирается получше них с Куроо. Саксафон заканчивает соло-партию и голос певицы ведёт дальше. Акааши придвигается так близко, что его запах вытесняет весь воздух, хотя, возможно, Котаро просто перестаёт чувствовать что-то ещё. И Котаро вдыхает его — снова и снова, отпивая из вдруг оказавшегося бездонным бокала, пока голову окончательно не затуманивает. — Пам-пам-пам-пампиду! — Юкие заканчивает последнюю песню эффектным воздушным поцелуем, и Котаро снова кажется, что это — ему. Он хлопает в ладони так сильно, что даже вскакивает со своего табурета и с грохотом опрокидывает его на пол. — Акааши, ты видел, она же мне… — он осекается на полуслове, потому что Акааши рядом нет. Вот его стакан, уже без виски, и смятая салфетка, и стул развёрнут так, чтобы видеть сцену, но самого Акааши нет. Минут через двадцать до Котаро наконец доходит, что певица к зрителям уже не выйдет. На просьбу обновить напиток бармен приносит что-то почти прозрачное. Но вместо ожидаемой сладости глотку обжигает спиртом. Наверное, он слишком резко ставит бокал или слишком громко чертыхается, потому что сосед по стойке снова бросает откровенно раздражённый взгляд. А может быть, Котаро просто ему не нравится: слишком шумный, слишком перекачанный, недостаточно «cultured» — просто «too basic», и они даже не понижают голос, будто его здесь нет вовсе. Но ведь Акааши оценил его вид «приемлемым». Где, кстати, он? Со скуки Котаро снова всматривается в посетителей, но даже спустя три порции алкоголя так и не проникается местным «дресс-кодом». И вообще здесь многие скорее раздеты, чем одеты — это смущает: голая кожа под кружевом, ремнями или множеством украшений выглядит даже интимнее, особенно когда её касаются пальцами или губами, а здесь подобное происходит буквально на каждом шагу. На ком-то виднеется стилизованный ошейник, на другом эпатажный корсет, а у одного мужчины вовсе в руках поводок, но сколько он не всматривается, так и не находит собаки, к которой бы тот вёл. Душно. В зале становится очень душно, будто воздуха на всех не хватает, а может это только ему не хватает. Людей уже так много, что кто-то постоянно торчит за спиной, заказывая напитки, и это тоже напрягает. Да еще и эрекция так и не спадает, вынуждая расставлять ноги шире. Если Акааши снова его коснётся, то пятно смазки на штанах будет заметно. Вряд ли кому-то есть до этого дело, но… Сначала обдаёт запахом пряной, разгорячённой кожи, потом — таким знакомым голосом: — Надеюсь, вы не скучали, Бокуто-сан? Акааши сидит на своём месте и пьёт из того же стакана, будто никуда и не уходил. Стоило бы, конечно, спросить «где ты был» или даже «где ты был так долго», но Котаро слишком рад, что тот снова здесь — с ним, чтобы думать. Он просто мотает головой и пялится во все глаза: какой же Акааши сегодня невероятно сексуальный, и открытый, и — удовлетворённый. — Акааши… У тебя тут — не так, — он бездумно тянется к вороту рубашки. Пуговицы там странно застёгнуты, как будто перепутаны. — Всё в порядке, Бокуто-сан, — Акааши наклоняется ближе, перехватывает его руку, — вы просто не замечали. И добавляет совсем тихо, в самое ухо: — Но вы ведь заметили, что на мне сегодня нет белья? — Да. Нет, не знаю, Акааши, — Котаро, наверное, выглядит сейчас глупо с этой своей счастливой улыбкой. Он косится туда, между его ног, где действительно как-то слишком гладко обрисован контур тела под тканью. — Идите сюда, — Акааши не просто зовёт — приказывает. Котаро послушно разворачивается, спинка табурета теперь упирается ему в бок. Их колени соприкасаются, но не надолго, потому что Акааши садится впритык, вклинивая своё колено между чужих ног. Давит этим самым коленом в пах — медленно, настойчиво, пока там окончательно не твердеет. Котаро невольно ёрзает, сам начиная тереться о его колено. Кажется, что все вокруг видят, что они тут делают, и от этого почему-то тереться хочется ещё сильнее. — Хотите убедиться сами? — Акааши предлагает вполголоса, удерживая его взгляд. Котаро кивает с опозданием, не успевая за своими ощущениями. Кто же такого в этом чёртовом баре не хочет? Даже бармен смотрит на Акааши слишком долго, слишком часто, и возвращается к ним после каждого клиента, хотя они давно ничего не заказывали. Акааши снова перехватывает его руку и прижимает к низу живота. Медленно направляет её вниз, дальше, поверх паха — гладко. Ладонь Котаро легко скользит, не встречая никаких швов. Хочется задержать её там, где тоже уже твёрдо и горячо, и Акааши это позволяет. Сам тем временем давит коленом в мокрую промежность, усиливая трение сквозь ткань. Срывается придушенный стон; людской гомон вокруг напоминает, они не одни. Любой может подойти поближе и увидеть их. Не дышится, в груди так колотится, что картинка плывёт. Футболка тяжелеет, липнет между лопаток, к напряжённому животу. Бёдра резко подаются вперёд — чуть вверх, чуть вниз, снова вперёд — терпеть почти невыносимо. — Он же смотрит, да? Цепкий взгляд бармена — он всё ещё стоит над ними — реально напрягает. — А вы смотрите на меня. Котаро честно смотрит только на Акааши, но невольно возвращается к фигуре за стойкой. Бармен неторопливо натирает бокалы, перекидывается парой слов с посетителями и официантами, но Котаро чувствует, он замечает: их сплетённые ноги, сцепленные руки, то, как Котаро трётся пахом об обтянутое гладкой тканью колено Акааши и не может… не может кончить, хотя всё там уже разрывает в преддверии. — Закончим позже, Бокуто-сан, — спокойно говорит Акааши. Он отодвигает колено, отстраняется сам, но еще удерживает руку Котаро. Там тоже уже мокро. Да и сам Акааши немного растрёпан, со сбитым дыханием и мятыми воланами. Котаро с силой прикусывает губу, переключая себя болью. — Извини, Акааши, — ему так стыдно взглянуть на Акааши, что он даже забывает про вездесущего бармена. Рука как-то сама выскальзывает из-под чужой руки и бессильно опускается вниз. Пальцы не слушаются. Он облажался. — Всё нормально, — Акааши мягко приподнимает его подбородок, вынуждая смотреть прямо в глаза. — Не надо делать то, к чему вы не готовы. Даже — для меня. — Ладно, — выдыхает Котаро; его ведёт, будто он выпил бутылку виски за вечер, а не пару лёгких коктейлей. Просто губы Акааши так близко, как будто их можно коснуться. — Поцелуйте меня, — просит Акааши после целой вечности, и это действительно похоже на просьбу. Он прикрывает глаза. Котаро целует. Сначала касается осторожно, пробуя на вкус помаду, чувствует — виски. Виски в Акааши по самые брови. Котаро тоже достается немного, когда их языки сталкиваются друг с другом. Он напирает, уже не сдерживаясь, невольно фиксируя Акааши за затылок, другая рука бессовестно лезет под воланы, весь вечер дразнившие блеском пирсинга. Возбуждение снова накрывает, Котаро сам жмётся тугим членом к колену Акааши. Если бы он надавил пару раз, то Котаро, наверное, кончил бы, не замечая уже ничего вокруг. Но Акааши не давит и не даёт тереться — просто удерживает. В какой-то момент ускользает из объятий и обращается уже к бармену: — Ещё виски. Тот понимающе кивает и выверенным движением наливает новую порцию, вдвое больше обычной. Котаро же долго-долго пялится в пустую сцену, восстанавливая дыхание — и немного моральные принципы. Голова гудит, неразрешённое возбуждение пульсирует в теле, снова собирается внизу живота. Стоило бы заказать воды или минералки, но нет сил даже разговаривать, только дышать. Хочется, очень хочется, отмотать время немного назад, когда они ещё целовались, и Акааши сам льнул к губам, рукам, его груди, цеплялся за футболку и шею, был наконец не рядом — а с ним. — Проводите меня, Бокуто-сан? — Акааши прижимается сзади буквально на пару секунд, но пряный аромат его парфюма, смешанный теперь с солью и виски в ещё более порочную смесь — держится так долго, будто он впечатался в самую кожу. Снаружи их сразу поглощает декабрьская ночь. — И как вам это место, Бокуто-сан? Акааши стоит под кружащимися снежинками невозможно красивый. Котаро сглатывает, но что-то не сглатывается. Этот его бант на шее. И подведённые глаза. И то, что на нём вообще нет белья… Пальцы бессильно сжимаются и разжимаются. Так хочется снова дотронуться до Акааши — распустить этот чёртов бант, провести пальцами по накрашенным губам, проверить, настоящий ли он вообще, или всё это просто привиделось, но… Котаро спотыкается на этом «но», потому что не знает, только чувствует: сейчас нельзя. Лучше не трогать — вдруг исчезнет. — Напитки вкусные были, — он старательно улыбается и быстро перечисляет, — бармен прикольный такой, но какой-то странный, ты — просто нереальный. И такое ощущение будто меня всё время трогали, только взглядом. — Вам понравилось это ощущение? — Мне певица ещё понравилась. Жаль, не удалось познакомиться. — Мм, — Акааши отводит взгляд, — ей тоже.