Мне совсем не нужен

      Катсуки ругается себе под нос, сжимая руки в кулаки. Опять. Опять не получается поговорить нормально — что за пиздец?! Он же уже выбрал идеальный момент — непринуждённый разговор после обеденной перемены, когда они уже собрались прогулять биологию у Миднайт и просто где-нибудь потусоваться, так нет же! Обязательно нужно было появиться старосте из класса у его столика, который они заняли с Киришимой, и заявить, что на биологию, как и на оставшиеся два урока — литературу и географию, они всё равно не идут. Видите ли, у Б-класса сейчас лабораторная на три урока, поэтому помочь в Зале не могут. Отправят их троих.       Сука!       Эйджиро только вздыхает, сгребает обёртки от сэндвичей и булочек на поднос и непринуждённо спрашивает у Бакуго, долго ли он ещё будет обедать.       Бакуго же закончил ещё десять минут назад, а только сидел и ждал своего друга. И вообще какого чёрта?!       Пришлось моментом так же сгрести в кучку тетрапаки от сока и шуршащие пакетики из-под сырных сэндвичей с острым соусом, которые ест, кажется, один только Катсуки, и встать из-за стола. Кендис довольно кивнула сама себе и ушла.       Вот же гемор. ***       Прозвенел звонок на урок — началась биология, а Катсуки с Киришимой и той самой Кендис, которая была третьей в их группе от А-класса, стояли рядом с выходом из зала и откровенно не понимали, все трое при чём, что вообще за спешка.       Единственный двенадцатиклассник среди них, который заебал Бакуго с самой их первой встречи тут же в этом зале, орал ещё громче, периодически поправляя сползающие очки, пока сам сдвигал столики у стен зала.       — Ну наконец-то вы тут! Я уж думал не придёте, — староста вздыхает, вытирая мнимый пот со лба.       — Прости-прости, дела были, — Кендис ничуть не раскаивается, только отмахивается, сбрасывает свой бирюзовый рюкзак у сцены и проходит в центр всего этого кипиша. — Так что стряслось? Мы, вроде бы, уже все освобождены от работы.       — Да-да, я сам не в восторге, — атлет снова поправляет очки, которые Бакуго уже мечтает впечатать смачным ударом кулака ему в лицо, и достаёт из кармана идеально выглаженных брюк чехол с телефоном. Он недолго копается там, после чего показывает рыжей экран. — Мне буквально полчаса назад написали, что дату бала переносят из-за «сложившихся обстоятельств», а я, как организатор, должен донести и до вас, помощников, эту информацию. Пришлось выдёргивать с уроков, потому что этот бал поставили на послезавтра. То есть, «выкручивайтесь, как хотите, но чтоб всё было готово к этому числу», — староста передразнивает, видимо, того, кто написал сообщение, и убирает телефон обратно. — Нам ещё кучу всего надо доделать. Я хотел сплавить эту работу на одиннадцатый класс — по старой дате они бы успели, но сейчас у них пробники, поэтому пришлось вас. С этим, надеюсь понятно.       Катсуки только зевает на занудную жалобную речь старшеклассника и осматривается. Столики ещё не все расставлены, а ещё скатерти стопочкой лежат на диване. Да ещё и диджей, мудак, как оказалось теперь, тоже с двенадцатого класса, с наушниками на шее и дурацкой улыбкой, которая демонстрирует идеально ровные, мать его, зубы, бегает от закулисья на сцену и обратно и верещит, что установку до сих пор не перетащили. Бакуго едва удерживается, чтобы не шлёпнуть себя по лицу, и машет рукой Киришиме в зовущем за собой жесте. И Эйджиро без промедления скидывает свой рюкзак рядом с остальными сумками и бежит за другом, который уже ушёл за черноволосым улыбчивым дылдой из двенадцатого класса.       Парень приводит их в подсобку, где стоит аппаратура прям посреди прочего хлама, которому давно место на свалке, и просит её перетащить на его место с другой стороны сцены, пока он сбегает за проводами.       Самому ему, видимо, ну вообще не судьба перетащить. Не такое уж тут всё и тяжелое. Разве что долго таскать и всё.       Скорее всего, ему просто было лень. Ну и сучка…       И секундой позже до Бакуго доходит — это и есть его сраный шанс, которого он ждал. Катсуки не знает, есть ли Бог на самом деле, но что-то же явно ему подарило эту возможность такую же идеальную, как зубы диджея, который их двоих тут и оставил.       Катсуки даже замер, прекращая распутывать проводки.       — Эй, дурная-башка? — Бакуго позвал Киришиму, всё ещё неуверенный в том, что он вообще должен сказать. — Нахер ты это делаешь?       — Что? Ну я тоже, как и ты, провода распутываю. А что не так? — Эйджиро, кажется, сильно ошалел, не понимая, чего хочет от него его друг.       — Я не про это, — Катсуки рыкнул от досады, чуть не порвав провод. — Забей.       Киришима только плечами пожал — мало ли, что в голове его друга творится.       А в голове у Бакуго ничего хорошего. Чего стоят одни только человечки, рисованные неаккуратно ручкой на полях чужой тетради, и надписи над этими человечками, сделанные той же ручкой.       А так же заколочки в волосах Киришимы, которые они где-то просрали, кажется, в той же парикмахерской.       И лёгкий чмок в ухо, от которого уже начала гореть кожа в том самом месте.       Или не от него — не суть важно.       И Эйджиро ещё такой сегодня весь из себя молчаливый и холодный, что аж бесит. И предъявить-то ему нечего, типа, на кой-чёрт ты втрескался в своего лучшего друга? Не люби нахуй, противный.       Так что ли?       Бакуго на полном серьёзе погонял во рту эту фразу, но после только тряхнул отросшими волосами, отгоняя от своей головы всякую херню.       Почему «херня», Бакуго и сам не понимал.       Наверное потому, что сердцу не прикажешь. И эта фраза звучит даже в его голове так убого, что Бакуго даже скривился сам себе. Ну серьёзно. Это уже лет сто как даже в оправдание не годится.       А ведь только через десять минут, когда они уже тащат установку в другой край сцены, Бакуго вспоминает, что вообще-то он хотел как-то извиниться за то, что устроил в тот раз, ну-когда-мать-вашу-потребовал-признания-которого-могло-и-не-быть.       Катсуки почувствовал себя козлом — впервые в жизни, между прочим!       И никому об это знать не обязательно.       И даже когда от осознания этого Катсуки чертыхнулся, а Киришима поднял по инерции на друга взгляд, то Бакуго совершенно точно увидел на его лице беспокойство, хотя никогда особо не разбирался в выражениях лиц, а тем более каких-то там взглядов, которые всегда обычные. Глаза и глаза.       А глаза у Киришимы большие. Слишком большие для японца, с карими, даже красно-коричневого оттенка, такие же, как у Бакуго. И смотрят эти глаза на него слишком преданно для человека и слишком обеспокоенно для простого «лучший друг».       И Бакуго чертыхается снова, отводя взгляд вниз, чтоб хотя бы не споткнуться, а Киришима, будто назло, спрашивает, всё ли с ним в порядке.       Блядство.       Катсуки не хочет смотреть в эти дурацкие глаза, которые и без того выражают беспокойство, а вкупе со словами создаётся такое впечатление, что Киришима, чуть что, тут же сбросит на пол ту бандуру, что они несут, и кинется обниматься.       И Бакуго полностью уверен, что Киришима так и поступит. Он ещё раз прогоняет в мыслях этот момент, произошедший меньше минуты назад, и с какого-то перепугу пытается в деталях вспомнить лицо его друга в тот момент, хотя оно самое вот — перед ним, руку протянуть!       Когда установка наконец была на месте, а парни сели передохнуть, то Катсуки с ужасом для себя осознал, что ему нравятся эти чертовски дурацкие честные глаза.