Драбблы.

— Ким Намджун, твою мать! — с кухни летит разъяренный крик, а парень подпрыгивает вместе с небольшой баночкой в руках. — Где варенье, которое я закрыла вчера?       Намджун боязливо сглатывает кусочки груши в сладком сиропе и мечется перепуганным взглядом, ищет укрытие, хоть и понимаешь, что нигде его огромную тушку не спрячешь, даже за диваном, ведь там совсем нет места. А твое угрожающее топанье все громче, как и стук его сердца, что звенит в ушах, закладывает их, ведь Т/и в гневе — это какой-то необузданный дьявол, в чью извращённую голову может прийти что угодно в отместку. — Ты понимаешь, что я закрыла его на зиму… На зиму, твою за ногу! — краснеющее лицо, полыхающие в тени комнаты глаза, а взгляд убийственный, бешеный совсем. Ну, все, сейчас она его точно сожрёт с потрохами. — Милая, извини, но оно было таким… соблазнительным. Ты же знаешь, как я люблю грушевое варенье, — нервный смешок подливает масла в огонь. Это для девушки зелёный свет, ведь парень сейчас загнан в угол во всех смыслах, не способен противостоять твоей высвобожденной сущности, и сейчас трясется как те карманные собачки, прижав хвост между ног. — Сел, — одно слово, три буквы, доминирующий тон и Ким уже продавливает своими упругими ягодицами пуф кресла, вжавшись лопатками в мягкую спинку. — Снимай.       Ноготки цепляют лёгкую ткань футболки, готовые уже разорвать ее и не церемониться ни капли, но ты хочешь, чтобы он сам это сделал, томился в ожидании твоих дальнейших шагов. И тебе нравится наблюдать за таким беспомощным Намджуном, возвышаться над ним, как строгий родитель над проштрафившимся ребенком. Это заводит, особенно когда оголяется его тело, светя своими формами в лицо.       Подкачанная грудь, нечётко выделенные кубики пресса, и мурашки. Много, очень много мурашек, что сейчас покрывают его тело словно семена кунжута. Их слизнуть охота, ощутить шероховатость кожи, оставляя явную мокрую дорожку. Но ты смотришь с чувством превосходства, усаживаешься на него, расставляя удобно колени подле мужских бедер, не сильно сжимая, выдавливая из соблазнительной груди вздох.       Берешь в руки ту самую небольшую баночку. В ней ещё много осталось варенья, с которым воевала несколько дней, варила и добивалась изысканной сладости, которую может дать только лишь сочная груша, ее мякоть. Но сейчас крышка нагло открыта, содержимое потревожено и проглочено невозвратно в чужой желудок, и это возвращает тебя в реальность, напоминает о поставленной цели. Поэтому надменно переворачиваешь сосуд. Из него медленно выползает варенье, мягко стекая на чужие ключицы. — Т/и, что ты?.. — Намджун хочет остановить тебя, пальцами собраться эту липкую кучку и убрать, потому что противно, но ты шипишь дикой кошкой, хватаешь пальчиками его запястья и отрываешь от тела. Касаться его можно только тебе.       Это кресло теперь представляется Намджуну стулом для пыток. Он бедный заключённый, приговоренный к смерти, а Т/и - тот самый плач, сулящий довести его до точки невозврата. Будет измываться и в конце концов оставит обессиленного, а самое главное: все равно живого.       Его пальцы неприятно липкие. Вдоль грубоватой подушечки указательного пальца вязко скользит капелька сиропа. Ее хочется слизать. Отведать так вкусно, потому что варенье само по себе сладкое, а когда оно скользит по Намджуну, то становится крышесносным яством. Это хочется пробовать вечно, слизывать и умирать от божественного вкуса, баловать рецепторы. Поэтому кладешь пальчик себе в рот, проезжаешься язычком вдоль всей его длины и мочишь в собственной слюне, посасывая смачно, прикрывая глазки.       Намджун не может понять своей реакции. Это даже не минет, чтобы сейчас таять сидя на мебели. Ты не касаешься интимных зон, но хочется уже упасть в эту пропасть под название «возбуждение», погрязнуть в разврате, что сейчас излучает дьяволица, вкусить похоть в ее чистом виде.       Но не успевает Ким насладиться твоим языком на своих пальцах и ладони, как отстраняешься, изводишь хитростью в глазах и переходишь медленно на грудь, начиная слизывать то самое чёртово варенье, собравшееся в ключичной впадинке, как в эстетичном блюдце.       Это выше его сил. Все, начиная с шеи, липнет, пахнет душистой грушей и облизано уже тем самым юрким язычком, что отнюдь не возносит к небесам, а хоронит в тартарарах, где жарко, где льется повсюду лава, и кипят огромные котлы. Вы будто сейчас варитесь в одном из них, по крайней мере, так кажется бедному пареньку, уже готовому расплавиться воском под тобой. — Хватит с тебя, — твой тон такой же властный, грубоватый и слегка небрежный. Оставляешь парня сидеть на кресле в полуобморочном состоянии с каменным стояком в шортах, растекаться в лужу дальше. Жестоко. Его грудь блестит глянцевой обложкой журнала, так и манит продолжить начатое, довести дело до конца, но ведь в этом и заключается наказание. Не получить долгожданную разрядку, оборвать все на середине — хуже пытки. — Сегодня ночью будешь усердно работать своим язычком. Нужно же отрабатывать съеденное варенье, Джуни, — а парень не вправе ответить, потому что язык он проглотил давно, а здравый рассудок исчез вместе с ним, скатывшись по глотке с накопившейся слюной.       Ты довольна собой. Но ещё больше ты будешь довольна после ночи, которую тебе подарит твой любимый в обмен на эту несчастную, но с таким трудом изготовленную, банку с грушевым вареньем.