Драбблы.

— Иногда кажется, что на мне сосредоточено все невезение мира… — сейчас внезапно в груди пробудилась печаль, она обжигает, душит неприятно и заставляет слезы наполнятся горечью. Рука уже который день болит. Под бинтами процесс заживления активно работает, ты можешь его слышать — это неприятно. Будто бы в рану насыпали сотни маленьких личинок, и все они копошатся, кусаются, но так нужно. Страшнее и неприятнее всего бы было этого не ощущать и знать, что дело не движется с мертвой точки. А так остаётся лишь ждать. Ждать и копаться днями в своей голове, ведь правая рука травмирована, напрягать ее нельзя, иначе швы разойдутся. — Видимо, бездействие действительно действует на тебя не лучшим образом. Окстись, теперь ведь как минимум две недели тебе не нужно будет делать домашку! Чонгука сейчас хочется не обнять, ища в его теле поддерживающую силу, а треснуть весомо по затылку, чтобы глупости не городил. Для него, возможно, подобное расположение вещей было бы весьма кстати, ведь за этими широкими плечами тяжкими кандалами волокутся долги, и скрежещут неприятно, напоминая постоянно о себе. Ему бы лишь бы улизнуть от ответственности и троек грядущих, но лично тебе такой исход неприятен. — Я не хотела всего этого. И стекло разбивать тоже не хотела… Благо возмещать ущерб не нужно, — и это действительно единственная вещь, которая радует тебя сейчас. Единственный долг, который обошел тебя стороной. — Да ладно тебе, ты ведь действительно не виновата. Это всё тот противный препод! Ух, если бы он тогда не ушел, я бы высказал ему все что думал и чувствовал прямо в лицо! Он обязан на сессии тебе поставить автомат. Тебе от его сценического гнева смешно немного. Чонгук всегда тебя пытается подбадривать, всегда пытается подарить поддержку и этим сказать, чтобы ты не унывала. Все хорошо, а скоро будет ещё лучше. И когда он с тобой рядом ты во все это веришь, ведь не может быть по-другому, когда он здесь. Его присутствие и поведение чём-то заставляет вспомнить твоего кота. Когда гладила его, чесала за ушком и слушала умиротворяющее мурлыканье, понимала: все проблемы размазываются и перестают быть такими наваждающими. Мир и обстоятельства в нем не могут быть плохими, пока существуют милые котики. Значит… Чонгук тоже котик? Ведь как тогда по-другому можно объяснить твои щекочущие чувства? Твоя левая рука, в отличии от правой, горазда двигаться и подчиняться, поэтому ты тянешься к пушистой макушке напротив. Кряхтишь, ведь не совсем удобно сидишь на кровати и от усердия твой язык высовывается из уголочка рта. Пальцы касаются мягких волос, непослушными кудряшками вьющиеся у висков, и робко гладят под шокированный взгляд Чона. Он сидит словно каменная статуя, не двигается, даже боится сделать вдох, ведь это может прервать твое странное, а также приятное не одной тебе желание. Парню непонятны мотивы, он даже представить не может, что движет тобой. Но отстраняется не собирается, ведь в твоих глазах впервые с того неприятного дня плещется надежда. От твоих касаний хочется расплавиться, улечься под твой бок и одобрительно урчать. От твоих касаний Гука бьёт невидимым разрядом, заставляет чувствовать лёгких жар по всему лицу. От твоих касаний душа мечется и просится к твоей быть близко близко, связать хвосты для надёжности и верности. От твоих касаний невыносимо… И когда Чонгук смотрит на перебинтованную руку, где тонкая кровавая полоска растеклась небольшим пятном, то чувствует едкую вину. Он не уследил за тобой. За такой неуклюжей непоседой, которая гналась в слепую за преподавателем, за хорошей оценкой и случайно выбила стеклянную вставку входной двери университета… — Ну, чтож, мой юный падаван. Мы не знаем, когда сила прибудет к тебе вновь, поэтому будет лучше изолировать тебя от дверей со стеклянными вставками и прочего… стекла, — он руку в конце концов перехватывает у кисти и хихикает злобненько, пока ты соображаешь только что сделанное с его волосами, густо краснея. — Д-да ну тебя. Я ведь не специально, — вдруг твоя кровать стала такой тесной, пусть она и двухместная, но почему-то Чонгук, сидящий лишь на одном краю, внезапно стал занимать слишком много места. От этого не по себе, ведь не спрятать свой румянец, не свой открытый взгляд. — Я знаю, Т/И… — его рука ложится на твою горящую щеку, останавливает мечущую голову и фиксирует взгляд на себе, приковывает собственными чарами. Он так же смущен. Его кожа горит розоватым оттенком, а глаза полны неловкости и стеснения. Да уж, навела ты шороху, Т/и, своей внезапной неосознанной прихотью. Двоим теперь неловко. Но от этого почему-то так приятно, что низ живота сводит от туго затянувшегося узла. И пока ты была сосредоточена на собственных ощущениях, пока пыталась их понять, — почувствовала влажное и приятное касание на губах. Чонгук же от волнения свои терзает, кусает, облизывает раз за разом и подрывается предсказуемо впопыхах, бросая дрожащие слова: — Я буду каждый день навещать тебя, поэтому даже не смей долго вылеживаться в кровати! — и последнее что ты увидела — горящие маленькие костры на его гладких щеках вдруг резко скрылись за хлопающей дверью. Вся эта сумбурность настолько неясна. Ты даже не понимаешь, что точно происходило в течение последних нескольких минут. Шелковистость его волос, мутный и смущённый взгляд, нелепая шутка и… Поцелуй. Его губы были действительно такими мягкими, ты вспоминаешь это только сейчас и хочется верещать в подушку. Как он их облизывал, мялся на одном месте, оттягивал зубами и не решался никак, нервничал. Все это так щекочет лёгкие и не даёт покоя. А ведь он придет завтра. И будет приходить снова и снова, на протяжении двух недель. Будет это пыткой или наилучшими часами в твоей жизни — ещё предстоит узнать. Ну, а пока что хочется лишь щупать собственные губы и вспоминать каждое его прикосновение. Согреваться чувствами, что он оставил тебе колючими ожогами на коже сбитым, прерывистым дыханием…