Колыбельная

В этот раз он одет в черную мантию с зелено-серебристыми краями. Зеленый цвет идет ему, как и Драко Малфою (который тем не менее является красивым юношей, что бы там не говорила о нем Гермиона). Нечто холодное и змеиное таится в этом цвете. Нечто очень схожее с натурой Тома. Зеленый превосходно оттеняет черный, придавая ему коварное совершенство. Ему не подходит агрессивный и безвкусный красный Гриффиндора, кричащий желтый Хаффлпафа или мягкий синий Равенкло. Как ни странно, красный цвет не подходит и ей. Он сливается с ее волосами и веснушками, делает ее светлую кожу размытой, а стройную фигуру незаметной. Не то, что зеленый. Этот цвет как будто создан для нее. На фоне изумрудно-зеленого ее волосы обретают оттенок огненной меди или золотистого вина, ее светлая кожа сияет, выгодно подчеркивается ее рост. Зеленые глаза, зеленая вода, зеленые змеи... Куда бы она ни шла, зеленый цвет всегда неотступно следует за ней. В полумраке Тайной комнаты царит тишина, только капли воды изредка падают на пол, отзываясь эхом. Она сидит на каменной плите, обняв колени руками. Ее палочка cнова у Тома. Она смирилась со своим положением и понимает, что ей остается только ждать, когда он отпустит ее, хотя она догадывается, что этого никогда не произойдет. — Никто не придет за тобой, Джиневра, — замечает он, от скуки разглядывая ее палочку. Красное дерево и перо феникса. — Ни Дамблдор, ни твой драгоценный Гарри Поттер. — Тогда ты не знаешь Гарри, — вспыхивает она. При мысли о Гарри в ее сердце разгорается яростная надежда. Гарри, который не позволил Квирреллу получить Философский камень; Гарри, который убил василиска; Гарри, выигравший турнир трех волшебников... Он что-нибудь придумает как всегда. Он найдет способ. Потому что Гарри герой. Похоже, что он читает ее мысли. Зная Тома, она бы не удивилась этому. Его глаза темнеют настолько, что местами становятся угольно черными, а рот сжимается в нетерпении. Он подносит к ней руку, и она вздрагивает, испугавшись, что он может ударить ее. Но он лишь слегка касается ее пальцами, проводя линию вдоль ее скул, — жест, который можно было бы счесть ласковым, но не в его исполнении. Она едва ли не улыбается своей глупой мысли. Нет, Том никогда не ударит ее. Он никогда не прибегнет к чему-нибудь ...грубому. Он наслаждается своей изысканной и продуманной до мелочей стратегией извращения ума, постепенного разложения души. — Значит ты бы поверила этому старому дураку Дамблдору, если бы он сказал, что всех можно победить любовью? Она ощущает прикосновение его холодных пальцев, когда он склоняется к ней. Ее глаза закрываются, к горлу подступает ком. — Любви не существует, — говорит она, — есть только власть и подчинение. Ты научил меня этому. Его змеиный взгляд становится похож на взгляд василиска, несущий мгновенную смерть. — Верно. — улыбается он. — Возможно ты не настолько глупа, как мне показалось вначале. — Но ты ошибаешься, — продолжает она, — ты, то есть твоя будущая личность, попытался получить власть над Гарри прошлым летом. И у тебя не получилось. Знаешь почему? Из-за любви. Мама Гарри пожертвовала собой, чтобы дать ему защиту, и это спасло его... — Так значит Поттер действительно защищен кровью матери. Теперь я буду полностью уверен в этом. Эта информация окажется очень полезной в свое время. Сердце Джинни едва не выпрыгивает из груди, отдаваясь стуками в горле. Она делает несколько шагов, спотыкаясь. Ее кожа все еще горит от его прикосновений. — Что ты собираешься сделать? — спрашивает она с опаской. Он медленно качает головой. Его рука опускается, скользя пальцами сквозь туман. — Ты ведь не ждешь, что я расскажу тебе, верно? Не то, чтобы это имело какое-то значение... — тихо произносит он запоздавшую мысль. — Я не думаю, что ты выберешься отсюда живой. Животный инстинкт берет верх. Она поднимает руку, чтобы ударить его, но его реакция быстрее. Он ловит ее запястье, врезаясь ногтями в кожу. Он ухмыляется, когда она кричит. — Не осложняй все, Джиневра. Я не хочу пролить твоей крови, больше, чем потребуется. В конце концов для меня она имеет какую-то ценность, несмотря на то, что она исходит из презренного рода предателей крови. Презренного. Она смотрит вниз на воду, смыкающуюся под ногами, отражающую неясный свет. Ее размытое отражение дрожит позади и темнеет, пропадая в водной зыби. Она поднимает голову. Том внимательно наблюдает за ней. — Ты для меня ничто, — тихо говорит он, — даже меньше, чем ничто, но я не стану отрицать, что было какое-то особое удовольствие подчинять тебя своей воле. Представлять тебя подобной яркому жаркому пламени, которое постепенно гаснет в моих руках, безвозвратно исчезая. Он тихо смеется. Внутри Джинни закипает ярость.Она хочет закричать и ударить его. Но остается лишь смотреть, стараясь прочитать отражение эмоций на его лице. Оно ничего не отражает. — Когда ты впервые пришла ко мне, ты была всего лишь утомительным хныкающим ребенком... но несла в себе такой потенциал. Такую невинность. Он улыбается. Прядь темных волос падает на его узкую скулу. — Есть нечто особенно привлекательное в развращении невинной души, нежели в склонении к своей воле недалеких алчных людей, ищущих власти. Ты так не находишь? Джинни на время теряет способность дышать. Она дрожит от гнева, вспоминая о том, что он сделал с ней, — о своей навсегда утраченной чистоте, разбившихся вдребезги детских мечтах, растоптанных надеждах. Ее юность окрасилась чернилами и кровью, которые невозможно смыть. Ей бы так хотелось вернуть все назад, стать похожей на дневник с чистыми страницами. Внезапно он разжимает хватку на ее запястье и притягивает ее к себе. От неожиданности она едва не теряет равновесие, но он с лёгкостью ловит ее, скользя второй рукой вдоль линии ее бедер. Его пальцы как будто касаются ее обнаженной кожи, словно нет никаких препятствий, и несмотря на то, насколько холодны его руки, его прикосновения обжигают жарче огня. Ее кожа будто плавится, и она чувствует, как сжимается в его объятиях словно лист бумаги, охваченный пламенем и свернувшийся по краям. — Я был неправ, — мягко говорит он, — я оставил твою невинность нетронутой в одном единственном отношении... Когда она понимает, что он имеет ввиду, к ее горлу подступает горечь. Ее сердце бьётся так сильно, что она вот-вот задохнется. Она ощущает грациозную гибкость и едва уловимый вес его стройного тела, чувствует пьянящую смесь ароматов — старого пергамента и засохшей крови. Она закрывает глаза, с изумлением подумав: так вот значит какова его месть. Том, похоже, снова читает ее мысли. — Тебе нечего бояться, — говорит он, усмехнувшись, — я не смогу запятнать себя такой сомнительной связью. Ее глаза наполняются слезами унижения. — Хотя почему бы и нет? — задумавшись, он тихо произносит мысли вслух. — Связь с тобой совсем не делает мне чести, но ты хотя бы чистокровная в отличие от... — ...в отличие от тебя, — произносит она с насмешкой, — я забыла, кто именно из твоих родителей был магглом, а, Том? — Замолчи! — шипит он, встряхивая ее. Он больно хватает ее за плечи своими тонкими пальцами, рыжие волосы разлетаются в стороны, но она не думает подчиняться. Если она способна разозлить его, значит у нее есть какая-то власть над ним. Это опьяняющее чувство. Он может убить тебя. Но он почему-то не сделал этого до сих пор. Она поднимает глаза, с триумфом наблюдая за его яростью. Затаив дыхание, она продолжает: — Готова поспорить, что это убивает тебя, не так ли? Знать о своих магловских корнях, понимать, что вся твоя идеология превосходства чистокровных насквозь лжива, и ты самая большая ложь из всех? Она вскрикивает, когда он рывком прижимает ее к стене. Искры сыплются из глаз, когда ее затылок ударяется о камень, который скалывается от удара и падает вниз. К горлу подступает тошнота. Голова кружится, но сквозь плывущее пространство она различает Тома рядом с собой, слышит его тяжёлое дыхание. И снова открывает глаза. Его красивое лицо неподвижно, только глаза светятся яростью. — Я же велел тебе, — говорит он с пугающим спокойствием и ясностью, — Молчать. Джинни тяжело смириться, но она подчиняется. Том подходит ближе. Она прижата спиной к холодному камню, ей не отступить... да и куда бежать? Ей плохо, она с трудом стоит на ногах. Она осторожно касается рукой затылка и чувствует что-то липкое в волосах, и видит, что ее пальцы окрасились кровью, — чистой кровью, которую он так ценит. Она протягивает вперед дрожащую руку. Багровые капли — самый яркий всполох цвета в полумраке помещения. На его лице появляется странная жажда, когда он прослеживает взглядом ее движение. — Неужели это настолько ценно, Том? — говорит она почти шепотом, — Стоит ли это того? Он ничего не говорит, а лишь подносит ее пальцы к губам. Она вздрагивает, когда он пробует ее кровь на вкус. Она растворяется в ощущениях, когда он целует ее пальцы. Еще немного, и от нее ничего не останется. Когда он разжимает руку, она замечает алые следы на его губах. Пространство снова плывет. Пугающие отсветы на стенах мерцают, как чешуйки змеи. Она постепенно теряет равновесие. Ее затылок стучит, пульсирует, прикосновения его губ заставляют ее дрожать до кончиков пальцев ног. О, боже, пожалуйста хватит... Пожалуйста остановись. Но она не может даже дышать, не то что говорить. Когда он наконец отпускает ее, она чувствует себя испитой до дна, едва живой. Ее тело не может двигаться, как будто змеиный яд течет по венам. Яд. Кровь. Чернила. Кровь стучит в ушах. Он всматривается в туман. Том отступил на несколько шагов, потревожив водную гладь. Что-то жуткое есть в том, что на его губах следы ее крови, яркой, как вино. Она представляет палочку в кармане своей мантии и отчаянно хочет овладеть невербальной магией, совершить заклятие призыва, сделать хоть что-нибудь... — Твоя кровь принадлежит мне, Джиневра, — спокойно говорит он, — точно также, как и все твое принадлежит мне. Твой разум. Твое тело. Твоя душа. Когда заканчиваюсь я, начинаешься ты. Ты — всего лишь продолжение меня. — Ты ошибаешься. — протестует она. — Я ни в чем не похожа на тебя. Я не такая как ты. Он слегка приподнимает темную бровь. — Неужели? Раз так, то тебе нечего бояться, если я присмотрюсь ближе... Легелименс! Внезапная атака не оставляет ей попыток сопротивления. Она вонзается в нее с удвоенной силой, как только образы возникают в ее голове: она очень обидно изображает Флер Делакур; она бросает Рона в грязь; она создает заклятьем ловушку для Захарии Смита, который злобно насмехался над Роном в коридоре; она взлетает над деревянным подиумом, чтобы посмотреть, как Смита засыплет деревянными щепками, когда постройка рухнет. В глазах Тома отражается лёгкий восторг, когда она снова смотрит на него. — Не похоже на диаметрально противоположное поведение, ты не находишь? Джинни на миг чувствует себя подлой, плохой, но позже понимает, что он полностью вывел ее действия из контекста. — Это не то, что ты думаешь. Это не всерьез. Это всего лишь шутка. — Значит ты делала все это ради собственного удовольствия? — говорит он, улыбаясь. — Похоже ты всерьез ранила этого мальчика. — Ранила? — повторяет она с сомнением. — Ты убивал людей! — Несмышленая маленькая девочка едва ли могла представить, что сможет сотворить что-нибудь так... злонамеренно. — Тихо продолжает он. — Интересно, что бы почувствовали твои друзья, узнав, кто ты на самом деле? Например, твой герой Поттер. Знает ли он, что ты ещё видишь сны о крови, пропитывающей твою одежду в полумраке, о костлявых руках мертвецов, хватающих тебя за запястья? О том, что ты просыпаешься, говоря на парсултанге, как и он? — Его голос затихает до шёпота, — Как забавно. Лишённая своей палочки и явно уступающая ему в физической силе, она решается на отчаянный шаг. Она поднимает голову, отводит ее назад, и плюет ему в лицо. На миг между ними воцаряется мертвая тишина. Глаза Тома горят яростью и удивлением на бледном лице. Из груди Джинни вырывается истерический смех. Смех, который переходит в крик боли, когда его пальцы врезаются в плечи, схватив ее. Он испытывает тайный восторг, смешанный с гневом. И поэтому его взгляд выглядит слегка сумасшедшим. — Ты дерзкая, — шипит он. — Как ты только осмелилась. Он с отвращением отталкивает ее от себя. Джинни больно ударяется об пол, сжимает зубы и смотрит на него. Он вытирает лицо манжетом рубашки, не сводя с нее взгляда. Она думает о том, что его элегантная рука с длинными пальцами чем-то похожа не женскую, но это не заставляет ее меньше опасаться его. Она вспоминает о том, что он способен сотворить этими руками. Имена звучат в ее голове звонким эхом. Родители Гарри, Седрик Диггори. Она пытается подняться, несмотря на боль. Ее сорочка совсем промокла, вода размыла полосами пятна крови. На плечах остались порезы. Она продрогла насквозь. Ее затылок всё ещё саднит, она ощущает тупую боль в тех местах, которыми врезалась в стену... было бы облегчением потерять сознание, найти забвение... или отыскать самую глубокую заводь и сгинуть там, стерев его из памяти вместе с собой. — Кто такой Дин Томас? — внезапно спрашивает Том. Холодок ужаса мгновенно пробегает по ее коже, и она не сразу понимает, откуда он взялся. Она слушает свое дыхание. Вдох. Выдох. И только после этого поднимает голову. — Зачем это тебе? Он пожимает плечами. — Мне просто любопытно, — кажется он слегка удивлен. Покачав головой он продолжает, — насколько глубоко предатель крови может пасть, общаясь с грязнокровкой. Как самонадеянно... — Оставь его в покое, Том. Слова вылетают из ее уст быстрее, нежели она сможет осознать их смысл. — Он ничего не сделал. Он слегка приподнимает брови в удивлении. — Ты в самом деле просишь меня о чем-то? Разве я когда-то выполнял твои просьбы? На ее побледневших от холода губах тает ответ никогда. Она ощущает горечь на языке, смешанную с металлическим вкусом то ли крови, то ли чернил. — Я тебя ненавижу, — говорит она дрожащим голосом. — Я ненавижу тебя настолько, что хочу умереть... Как же я тебя ненавижу, Том. — Я знаю. — говорит он, улыбаясь. Похоже, что он доволен. — Я знаю что ты чувствуешь. Ты никогда никого не ненавидела раньше, верно, Джиневра? Да, ты жаловалась на то, что твои братья дразнят тебя, что девушки в корпусе шепчутся за твоей спиной, но только истинная ненависть... только она заставляет тебя ощущать себя такой сильной, такой целостной. Ты воистину одержима мыслями обо мне. — Ты ненормальный, — шепчет она, несмотря на то, что понимает, насколько он прав, — ты использовал мое тело, чтобы попытаться убить маглорожденных — Колина, Гермиону. — Да, — с лёгкостью признает он. — Твои записи в дневнике вдохновляли меня. Все грязнокровки равнозначны, но выбирая среди них тех, кто близок тебе и Поттеру, я наблюдал за твоим замешательством. Он смеётся высоким холодным смехом, который отдается в ушах звоном битого стекла. — Кто-то другой догадался бы сразу, но не ты, — говорит он с насмешкой в голосе, — ты была настолько глупа, что тебе даже не пришло в голову задаться вопросом, с чего бы это незнакомец может быть так заинтересован в банальной и утомительной откровенности одиннадцатилетней девочки. Боль унижения наполняет ее тело. Она хочет закрыть уши руками, чтобы не слышать его слов. Но ей уже не хочется сопротивляться ему, и насмешка в его голосе пропадает. Слегка склонив голову, он внимательно смотрит на нее. Его голос становится мягким и задумчивым. — Ты выкрала дневник обратно вовсе не из страха, что я открою все твои секреты Поттеру. Ты хотела, чтобы я вернулся. Даже после всего, что я с тобой сделал, ты не смогла отпустить меня. Его слова опять сочатся сладким ядом, но в них нет лжи, — сейчас он говорит чистую правду. — Если бы я попросил тебя убить меня сейчас, ты бы согласилась? — Да. — отвечает Джинни, потому что она ненавидит его за то, что он с ней сделал. — Если бы я спросил, хотела ли ты когда-либо убить меня, что бы ты ответила? Она молчит. Ее горло сжимается, и она не может ответить. На его губах появляется улыбка. Он понимает. — Я так и думал. — произносит он. Она смотрит на его до боли знакомое лицо с тонкими чертами, высокими скулами и глазами цвета чернил. Она с ужасом осознает, что даже если убъет его, он все равно выиграет. Внезапно она вспоминает своих братьев: спокойную уверенность Билла, нескрываемую силу Чарли, преданность Рона и даже честолюбие Перси. Но они не придут. Они перестали заботиться о ней задолго до этого, как и все остальные. Они были по-своему счастливы, когда она провела в аду целый год. Они верили и верят ее показным улыбкам и наигранной жизнерадостности. Они считают ее своей смешной проказницей Джинни, не подозревая, что волосы цвета солнца скрывают душу темнее ночи. Темную как его глаза. Если бы они присмотрелись, то увидели бы, что эта тьма преследует ее изо дня в день, из года в год. Но им легче верить ее обманчивым словам и фальшивой улыбке. В конце концов Том — единственный, кто сочувствовал ей, даже если это и была ложь. Он единственный, кто ее знает.