Колыбельная

Сегодня что-то изменилось. Обычно он относился к ней как к упрямому надоедливому ребенку с видом снисходительного презрения. Но этой ночью его прикосновения особенно неспешны. Странная ласка, застывшая в его голосе и взгляде, наполняет ее невыразимым ужасом. Она боится думать о том, что это может значить. — Это даже за пределами совершенства, —вздохнув говорит он, — что после всего ты привязана ко мне гораздо сильнее, чем любой из глупцов, беспрекословно следующий каждому моему слову. — Ты думаешь, что я прислушиваюсь к твоим словам? — возражает она с недоверием. — Тогда ты обманут сильнее, чем... — Нет, — говорит Том, не дослушав ее, — это удивительно. Ты делаешь все, что я говорю, не из страха или убеждения. Но тогда почему? Джинни не отвечает. Что она может сказать? Она закрывает уставшие глаза. Силуэт темноволосого обаятельного юноши рассеивается, и она чувствует укол в сердце, потому что на миг он кажется похожим на Гарри; на Гарри, если бы он был слизеринцем, — с его храбростью, смешанной с жестокостью Драко Малфоя и чем-то еще, что не принадлежит ни тому, ни другому, неповторимой сутью самого Тома. Но тогда почему? Дрожь пробирает ее от мрачного намека и его бархатного голоса. — Я не люблю тебя, если ты к этому клонишь. — шипит она в ответ. — Если бы я думал, что это так, я бы просто не стал тратить на тебя свое время. — лениво отвечает Том. Она понимает, что на этот раз он не лжет. Он питается гневом и ненавистью, и его забавляет тот факт, что он сам является их причиной. Постепенно на его лице появляется загадочная улыбка. — Да, на этот раз все по-другому. Ты не поверишь в мое сочувствие и лесть. Но есть и другие способы сломить тебя. Она смотрит на него. Что еще он способен с ней сделать? Она не уверена, что хочет знать ответ... — Наивная Джинни Уизли, — мягко говорит он, — ты как и прежде ждешь, что героический Гарри Поттер заметит тебя, не понимая, что его никогда не привлечет такая хныкающая и несмышленая предательница крови. Эти слова не должны были ранить ее, но причинили боль, когда она поняла, что в них есть и доля правды. Его слова всегда обладали способностью врезаться глубоко в душу, заставляя ее медленно истекать кровью, губя все, что не связано с ним. — Я помню времена, — продолжает Том с коварным блеском в глазах, — когда одиннадцатилетняя девочка Джинни умоляла меня показать фотографию ее дорогого Тома, и я любезно выполнил ее просьбу. Девочка подумала тогда, что я очень красив, и задавалась вопросом каково это — получить поцелуй такого взрослого мальчика... Она вспыхивает от смущения и ненависти. — Я тогда не собирался исполнять эту просьбу. — говорит он, размышляя. Внезапно она ощущает его руки на своих плечах, он резко притягивает ее к себе. Если в Тайной комнате царит прохлада, то его пальцы ледяные по сравнению с этим холодом. Из ее груди вырывается вдох. Она ниже его ростом, поэтому он склоняется над ней. Чтобы взглянуть на него, ей потребуется поднять голову. — Ты ведь еще мечтаешь об этом? — шепчет он. — Не надо, — говорит она сквозь зубы. В глазах Тома на миг мелькает вспышка раздражения. — Не... что? — Не называй меня Джинни. — Чтож, — его руки тонут в ее медно-красных волосах, как будто его бледные пальцы сжимают яркие огоньки пламени, —возможно ты и права. В конце концов ты уже не маленькая девочка. Он медленно склоняется к ней. Джинни закрывает глаза, когда он касается ее губ. Границы мира размываются, и она хватается за руки Тома, чтобы устоять на ногах. Его поцелуй настойчив и неумолим, он несет в себе муки наслаждения, острое ощущение желания. В нем словно сливаются воедино чернила, старый пергамент, полночный час, отдаваясь горьким привкусом... должно быть это яд василиска. Она растворяется в этой ужасающей близости с ним. Его руки все еще держат ее голову, не оставив возможности сопротивляться, но она не нашла бы в себе сил отступить, даже если бы захотела. Когда все кончено, она снова смотрит на Тома с широко открытыми глазами, — покрасневшая, неспособная принять то, что произошло. Он выглядит... странно. На его скулах появился румянец, он смотрит на нее тяжелым взглядом своих темных глаз. Тишина между ними непроницаема. Джинни вздрагивает от неожиданности, когда он снова склоняется над ней, и его холодные губы касаются ее шеи, опускаясь все ниже и ниже. — Не... — пытается произнести она, но ее горло сжимается. — Нет? — спрашивает он тем самым ласкающим слух голосом из дневника, который она так любила слушать и доверяла ему больше всего на свете. Внезапный гнев пронзает ее тело, словно горящее копье. — Уйди прочь от меня, — шипит она в ответ, пробуя его оттолкнуть. Но он держит ее за плечи и не отпускает. Она чувствует жар его прикосновений сквозь тонкую сорочку и удивляется, почему этот огонь не обращает ее в пепел. Затем она понимает нечто такое, что заставляет ее замереть от ужаса. Он в ярости. — С каких это пор, — заявляет он, — ты указываешь мне что я должен или не должен делать? Его голос звенит от гнева. Ее рот едва не открылся, чтобы что-то возразить ему, но в голове только один ответ: Никогда, Том. Ее молчание вызывает у него улыбку. На глазах Джинни выступают слезы. Он держит ее так сильно, что на ее плечах останутся синяки. И только зеленая дымка вокруг, больше ничего не существует. Ей не скрыться от него. — Я не послушаю тебя, — говорит Том спокойным тоном, который пугает ее не меньше, — я никогда никому не подчиняюсь. Разве ты не знаешь об этом? Одной рукой он притягивает ее к себе, а другой нежно проводит по ее телу, вызывая сладкую дрожь. Ее плечи. Ее талия. Ее бедра. Ее грудь. Она вздрагивает в его объятиях, и он тихо смеется. Это совсем иначе, нежели робкие и неловкие прикосновения Майкла или Дина, которые случались в перерывах матчей по квиддичу или между классами. Это даже не похоже на ее мечты о том, как Гарри подходит к ней в темноте спальни, говоря слова, которые она ждет уже пять лет. Это... нечто совсем другое. Его длинные пальцы оставляют на коже палящий след, они опускаются так низко, что заставляют ее краснеть. — Совсем нечего мне сказать, Джиневра? — медленно произносит он. В его высокомерном голосе есть что-то юношеское, что-то, что придает ему такое бархатное красивое звучание. — Нет? Знаешь, я думаю, что... несмотря на всю твою напускную гриффиндорскую храбрость, ты до сих пор невинна. Но... Он не станет... он говорил... что я хныкающая, презренная... я для него предательница крови. Но другой голос в ее голове разбивает в прах этот слабый аргумент. Но ты ведь чистокровная, разве нет? Она не должна этого допустить. Но это Том, разве способна она была когда-либо сопротивляться Тому? Его пальцы прослеживают линию ее рта, раздвигая губы. Джинни яростно кусает их, чувствуя вкус крови. Крови, а не чернил, как она ожидала. Том, смеясь, проводит пальцами по ее лицу, оставляя темные полосы. — Сопротивляться мне, почему бы и нет? —тихо говорит он ей на ухо. — Позови своего обожаемого защитника грязнокровок Поттера или брата, своего брата-предателя... Скажи им, что это не то, о чем ты мечтала все эти годы, даже когда была ещё слишком мала, чтобы понять, чего именно ты хотела... Ты ошибаешься, я никогда не хотела... Она пытается сопротивляться, и даже поднимает руки, чтобы ударить его, но он с лёгкостью ловит ее запястья и одним движением больно скручивает руки за спиной, одновременно прижимая ее ближе к себе. Она ощущает его сбившееся дыхание сквозь рубашку, жестокую силу его пальцев, сжимающих ее руки. Голова кружится. Она падает в чернильную тьму. Он слишком близко, слишком реален, слишком жив. Он всегда был для нее чем-то большим, чем она, и она боялась раствориться в нем без остатка. Он целует и кусает ее шею и плечи своими острыми зубами, и это приносит особенное болезненное наслаждение. Она инстинктивно отводит голову, словно животное, обнажая шею для жертвоприношения. Она понимает, что задыхается, но вдыхая густой и приторный туман, падает еще глубже в этот сумасшедший кошмар, или мечту, или... Он не способен... Он призрак, воспоминание... Его не существует. Наоборот, он слишком реален. Он накрывает ее губы горьким, яростным поцелуем. Она ощущает его язык, который двигается неумолимо и быстро. Целует, словно наказывает, но в этот раз что-то мешает ей противостоять ему, — осознание того, что хладнокровный и сдержанный Том потерял самообладание из-за нее. Внезапно она целует его, выпив весь яд с его жестоких губ, и ее тело оживает от боли. Это желание, это безумие... Он медленно убивает ее, даже будучи ее единственной причиной жить, единственной реальностью в ее пустом мире воспоминаний, лжи и осколков сновидений, чем-то настоящим, нежели та насмешка над жизнью, которая преследует ее в часы бодрствования. И она цепляется за него, вбирая в себя всю горечь, потому что больше ничего не осталось... В тот момент, когда он отступает от нее, она понимает, что сделала. Его глаза как будто затянуты туманом, тяжелы и темны от наслаждения. — Так ты ненавидишь меня, Джиневра? — на его лице торжествующая улыбка. — Ты выбираешь необычный способ показать это. По ее коже пробегают волны ощущений. И... о! — Его губы оставляют пылающий след на ее обнаженном плече, не прикрытом тонкой тканью сорочки, и она невольно изгибается, не в силах устоять на ногах, но он все еще крепко держит ее. От вида ее разгоряченной кожи на его лице появляется легкая улыбка. Он берет ее за волосы, скручивая их одной рукой, заставляя ее резко вдохнуть от боли. Но она тоже может быть жестокой, хватая его за рубашку и впиваясь ногтями в плечи. Она так сильно ненавидит, ненавидит, ненавидит и желает его. Он словно лихорадка, заставляет ее дрожать и гореть, ощущать слабость и головокружение. Она не может устоять на ногах, но это уже не важно, потому что ей уже не нужно стоять... она лежит, ее волосы разметались в стороны, над ней сгущается зеленый мрак, а под ней, кажется плащ или мантия... его мантия, и Том, Том... Он падает на колени перед ней. Его голова склоняется, словно в молитве. Но никто бы не ответил на ее молитвы здесь, да и Том совсем не ангел... Если только не падший... Он поднимает голову, и она чувствует на шее его дыхание. Он смотрит на нее, красивый силуэт в белой рубашке тех времен и черных брюках. Его темные кудри немного растрепались, а на бледных щеках появился непривычный румянец, который заставляет его выглядеть совсем юным и почти невинным. Он расстегивает рубашку, и его рука замирает на груди, словно в жесте почтения. — Ты действительно думала, что будет иначе, Джиневра? — Нехотя он продолжает: — Ты в самом деле считала, что не станешь моей? Полностью моей? Нет, ты знала, что так должно быть. Иначе зачем тебе возвращаться сюда снова и снова? Нет. Джинни пытается выпрямиться, всё ещё утопая в этом безумии, но он целует ее плечи, кусая, не позволяя ей подняться. Она не понимает до конца насколько этот плен сладок для нее. Он проводит пальцами по ее влажным волосам, позволяя им упасть ей на плечо. Красное на белом, словно кровавые полосы. А потом... она чувствует лёгкие прикосновения на своих плечах, которые настолько нежны, что заставляют ее замереть. Она не понимает что он собирается сделать. ...пока его руки не находят края ее сорочки и не разрывают тонкую ткань у нее над головой, полностью обнажая ее тело. Стыд пронизывает ее всю. Ее совсем не утешает, что ночная рубашка была полупрозрачной, и он, должно быть, все уже видел. Она хочет сбежать от себя, умереть от смущения. Она хочет вернуться на четыре года назад в то время, когда она знать не знала никакого Тома Марволо Риддла. Кажется невероятным, что в ее жизни было время, когда она не знала его. Он как будто всегда скрывался у нее под кожей. Шрам на ее душе. На его лице появляется выражение холодного триумфа, когда его глаза упиваются ее наготой. Она чувствует, как мурашки покрывают каждый дюйм ее тела, понимая, что они не от холода. Она в ужасе. Она в ярости. Она горит от желания. Он сбрасывает с плеч свою рубашку, но она не может позволить себе смотреть на него, не может позволить себе поверить, что все это реально... Он заставляет ее тело извиваться, подчиняет его своей воле, и она отдается ему, позволяя делать с собой все, что угодно, как это было и будет всегда. Возможно Том прав, и она всегда хотела только его... Но я всегда думала, что это должен быть Гарри. Он склоняется к ее груди. Его черные волосы стекают и чернилами разливаются на ее веснушчатом теле. У нее никогда никого не было, и это случится... с ним. Холодными губами он целует ее, опускаясь все ниже, и она изгибается ему навстречу. Это как лед, спасающий от жара лихорадки, заставляющий дрожать от наслаждения. ...Но почему он настолько холоден? — Том... Ее молящий голос едва не срывается в плач. Джинни вплетает пальцы в его волосы, сжимая их так сильно, что у него сводит зубы. Она чувствует его мягкий выдох чуть ниже пупка и ее мучает вопрос, что он сделает дальше. Но она не должна думать об этом, она должна прекратить все, пока еще может... Воспользовавшись моментом промедления, она пытается сдвинуться с места, но он лишь смеется, сильнее сжимая пальцами ее бедра. — О, нет, — шепчет он, — нет, Джиневра, я еще не закончил с тобой. Его голос потерял долю своей холодности, но Джинни не замечает этого, потому что в этот момент его руки... О, Боги, его руки... Они касаются, исследуют, двигаются, повергая ее в колдовской омут, они добираются до сокровенных уголков ее тела. Это слишком смело и неправильно, что он касается ее там, но она не в силах думать об этом. Утопая в наслаждении, она может лишь мысленно умолять его не останавливаться... она желает этого, она нуждается в этом. Она не слышит своих вздохов и стонов, растворяясь до дна, полностью теряя контроль... еще, ещё немного и... Она едва не плачет от разочарования, когда он отходит от нее. Даже сквозь мантию она чувствует холодный и твердый камень за спиной. Она понимает, что где-то рядом он освобождает себя от брюк. Ее влажную кожу сковывает холод... Он смотрит на нее, тяжело дыша, его темные глаза сузились до щелей. Она никогда не видела его таким безумным, настолько близким к потере контроля. — Том, пожалуйста... Он лишь качает головой. Его губы вытягиваются в тонкую линию. Сейчас уже слишком поздно. Она не будет бороться, она не может сопротивляться, она никогда не могла противостоять ему... Этого не может быть... Как я могу, как мы... — Я же сказал, — говорит он резким голосом без тени былого спокойствия, — что все твое принадлежит мне. И несмотря на это ты всё ещё бросаешь мне вызов. Он склоняется над ней, обвивает ее, словно Змей Искуситель. Она чувствует тяжесть, но вместе с этим какую-то особенную лёгкость и изящество его тела. Его окутывает аромат погасших свечей. Но под покровом холодной кожи он пылает, горит слишком ярко и лихорадочно. Опустив голову он шепчет ей на ухо: — Разве ты не знала, что я никогда не ошибаюсь? Она ощущает неровную поверхность его груди, слегка выступающие кости, дрожь в мышцах, когда он до боли сжимает ее запястья, накрывая ее губы своими, глотая ее стоны. Его узкие бедра прижимаются к ней, и снизу ее насквозь пронизывает волна ощущений, словно электрический импульс. Он как будто обездвиживает ее, прежде чем поглотить полностью... После чего с ее губ срывается крик боли, и она чувствует его в себе, ощущает, как наполняется им одним резким движением. Слезы застилают глаза. Его пальцы сильнее прижимают ее бедра к полу. Как же это больно... сколько же боли он причинил ей. В ярости она вонзает ногти в его грудь и плечи, желая ранить до крови, желая убить его ...и только тогда он начинает двигаться, и... И она, задыхаясь, притягивает его ближе к себе, когда ощущения наполняют ее всю. Из его груди рвется то ли смех, то ли рычание, когда он жестоко кусает ее за нижнюю губу. Она чувствует вкус своей крови. Или чернил? Боль смешивается с удовольствием, и он начинает двигаться быстрее, проникая все глубже. Он настойчиво целует ее, глотая ее голос, ее дыхание, ее жизнь... В какой-то момент он отводит голову назад, изучая ее лицо. В его глазах застыла густая тьма. — Назови мое имя. — Требует он жестоким голосом. —Том... — выдыхает она со стоном. — Нет, — он проникает так глубоко, что ей хочется кричать от удовольствия, — другое имя... Он снова двигается, повергая ее в агонию исступления. Они настолько близки, что Джинни не может понять где заканчивается она и начинается он. Он наполняет ее всю, потому что она всегда принадлежала ему, и он будет владеть ею до последнего вдоха, до конца времён... — Волдеморт, — шепчет она. Он смеётся, его жар иссякает, и она становится холодна как лезвие ножа, потому что он — единственный источник тепла в ее прохладном, темном мире, и она никогда не сможет отречься от него... Она тонет в зелёном тумане, окутывающем их обоих, таком же зелёном, как и глаза, которые она уже не надеется когда-либо увидеть.