Колыбельная

Она ощущает своей обнаженной кожей холодный каменный пол Тайной комнаты. Все тело болит. Сколько времени она уже здесь лежит? Открыв глаза, она надеется увидеть вытянутое бледное тело Тома рядом с собой, но он уже одет и стоит над ней. Тусклый зеленый свет очерчивает его фигуру, он выглядит выше и стройнее чем обычно. Стены подземелья по-прежнему кажутся призрачными, слегка размытыми, в то время как силуэт Тома обрел окончательную ясность, проявился четче, чем когда-либо. Ее разум противоречит сам себе, когда ее мысли рассеиваются в зелёном тумане. О, боже. Что я натворила... Я не должна была, но я сделала это. О, Дин. О, Гарри! Джинни со стоном поворачивается на бок. Меня сейчас стошнит. Каменные плиты словно плывут под ней. Она вздрагивает от приступа тошноты, но ничего не выходит. Ее пустой желудок сжимается снова и снова, опять и опять. После этих, казалось, бесконечных минут, она, наконец, может сесть, роняя слезы из глаз. Том смотрит на нее с легким отвращением. Она торопливо пытается прикрыть себя руками. — Если тебе настолько плохо, — холодно говорит он, — ты можешь делать это в другом месте, нежели в Тайной комнате Салазара Слизерина? Она медленно притягивает к себе его плащ, оборачивая его вокруг дрожащего тела, и сидит неподвижно. Она видит в воде свою оборванную сорочку со следами крови. — Все прошло. — Ее голос отзывается непривычно хрипло в ее собственных ушах. Он презрительно хмыкает и отворачивается. Джинни опускает глаза и болезненно сглатывает. Ее тело покрыто синяками. Ее бедра все ещё мокрые от крови или... — Том... Его плечи слегка вздрагивают, когда она произносит его имя, но он не оборачивается. Джинни пытается встать, но это нелегко. Боже, все болит. В этот миг осознание окончательно накрывает ее. У нее был секс... с Томом. О, Господи... Ее хрупкие плечи склоняются в беззвучном страдании. Слезы снова терзают ее, застилают глаза. Она всегда думала, что ее первый раз будет чем-то особенным, чем-то прекрасным, и это будет с Гарри. Только с ним. Всегда. Ничего подобного. Ничего схожего с животным сексом на холодном каменном полу Тайной комнаты с сумасшедшим убийцей, которого она ненавидит больше всего на свете. Она пытается подавить всхлипы. Он отнял у нее чистоту и невинность первой любви, превратив ее во что-то грязное и извращённое, и Гарри, Гарри... О, Боги, как теперь посмотреть в глаза Гарри? Гарри, мне так жаль, я никогда не хотела... Но она этого хотела. Даже уверенность в том, что Том получил бы свое независимо от ее воли, не утешает ее. Она до сих пор помнит свое молчаливое согласие, свои мольбы и ничтожные попытки сопротивления. У нее нет сил думать об этом. Превозмогая боль она поднимается на ноги, пытаясь подавить невольный вздох, когда ее ступни касаются ледяного камня. Она делает несколько осторожных шагов, опасаясь провалиться глубже в темную воду, опоясывающую ее лодыжки. Это ужаснее, намного ужаснее кровавых ночных кошмаров о змеях и книгах с черным переплетом. Она отдала бы что угодно, чтобы проснуться, пусть даже оказавшись в груде куриных перьев, и не помня, что произошло. Ее тело наполовину онемело от холода, что отчасти дает облегчение, потому что она не чувствует синяки или пульсирующую боль между ног. В ее затуманенном сознании теплится только одна мысль: найти выход отсюда. Быть может для Тома это уже ничего не значит. Он получил то, что хотел, и ей больше нечего ему отдать. Он забрал все. И я позволила ему. С болью в теле и измученным сердцем она бредет по воде, мимо статуи Салазара Слизерина, мимо устрашающих каменных змей, нависающих над ней. Она уже познала вкус яда, ощутила, как его сладкая горечь сочится по венам, делая ее тело податливым и готовым к тому моменту, когда Том развел ее бедра, и своими руками, пальцами и губами добрался до сокровенных мест, заставив потерять себя от наслаждения. — Куда по-твоему ты идешь? — его красивый голос разрезает неподвижный воздух, рассекая ее словно лезвие ножа. Джинни останавливается. Инстинктивно она сильнее кутается в плащ и боится смотреть на него. — Ты не позволишь мне теперь уйти? — с горечью спрашивает она. — О, я думаю для этого уже слишком поздно, — говорит он со странной улыбкой. Ее кровь стынет в жилах, становясь холодной как вода, смыкающаяся у ног. — Что ты имеешь ввиду? — отвечает она резким голосом. Он перебирает пальцами высокий воротник своей рубашки. — Разве ты сможешь когда-нибудь уйти от меня? Он тихо смеется, как будто даже мысль об этом забавляет его. Она поднимается из воды, ступая на каменные плиты. Ей нужно посмотреть ему в глаза на равных, попытаться унять дрожь в теле. — Я сделаю это. — говорит она с гневом в голосе, — Я смогу. Том медленно качает головой, его глаза темнеют, когда он встречает ее взгляд. Он смотрит на нее с едва заметным удивлением. — Как ты сможешь отречься от меня, когда ты не желаешь этой свободы? Ты говоришь, что хочешь уйти от меня, Джиневра, но ты приходишь сюда ночь за ночью. Ты всегда возвращаешься ко мне. — Это ты. Ты делаешь это. Ты использовал темную магию или... — Не демонстрируй свое невежество в отношении магии, которую ты не в силах понять, — резко отвечает он. Джинни думает о том, что ей проще видеть его злым; она может справиться с его гневом, понять его. Но когда он смотрит на нее с пугающим спокойствием, когда его глаза как будто видят ее насквозь... холодок ужаса пробегает по позвоночнику. Как сейчас. Он смотрит на нее безучастно. — Быть может я должен отпустить тебя. Посмотреть насколько далеко ты сможешь уйти, прежде чем вернешься назад. — Я бы не вернулась. — говорит она. — Ты мне не нужен. У меня есть... — Что? Семья? Друзья? Он замолкает, и понимающая улыбка слегка касается уголков его рта. — Но нет. Ты хотела сказать не о них, верно? Ты продолжаешь томиться по юноше, которого у тебя никогда не будет, который скорее свяжется с грязнокровкой, нежели посмотрит на тебя... Джинни впивается ногтями в ладони. Нет, она будет думать о Роне, о том, что он любит ее, а не Гарри. ...Гарри она не нужна. Но другой голос, низкий и коварный, нашептывает ей о том, что она могла бы получить его, если бы захотела, и никто не смог бы помешать ей. Глаза Тома насквозь прожигают ее пламенем тьмы. — Странно, не правда ли, как мы оба тоскуем об утраченном, о том, что сейчас кажется невозможным? Тебе не хватает упрямой и яростной надежды, мне — осознания, что нет ничего недостижимого для тех, кто в силах этого требовать. Джинни стряхивает с лица пряди своих длинных волос, не обращая внимания на то, как он жадно следит за ее движением. — Ты думаешь, что у тебя есть сила? — она вкладывает в свой голос все презрение, на которое способна. — Взгляни на себя. Ты ничего не можешь сделать, воспоминание, запертое в дневнике и сновидениях. Ничто о тебе нереально. В тот момент когда я проснусь, ты исчезнешь. Его губы снова собираются в улыбку. — Ты действительно так считаешь, отдаваясь мне? — Отдаваясь тебе? — Джинни пронзительно смеётся. — Ну уж нет! Я бы предпочла умереть, нежели снова ощутить твои холодные руки... Лицо Тома становится жестоким. Прежде, чем она успевает выдохнуть, он хватает и трясет ее. Она чувствует, как ее тело раскачивается словно тряпичная кукла в его руках. — Как ты смеешь так говорить со мной? — Его темные волосы падают на лоб, дикие, растрепавшиеся. На его лице застыла маска ярости. — Тебе ли не знать на что я способен? Она задыхается и не может ответить. Его руки скользят вниз, замерев на ее талии. От его прикосновений ее снова пробирает дрожь. Тонкие бледные пальцы болезненно вдавливают кости ее бедер. — Я бы мог разорвать тебя напополам даже без магии. — нежно говорит он ей на ухо. Она дрожит сильнее. — И я бы сделал это в одно мгновение, вот только... Его бархатный голос эхом отражается в рассеянном свете Тайной комнаты, окутывая ее сознание чернильной тенью. Его плащ, будучи велик ей на несколько размеров, соскальзывает с плеч. Почему-то ей уже не холодно. Подняв руку Том медленно прослеживает пальцами линию вдоль ее ключицы. Его легкие прикосновения обжигающе холодны. Джинни закрывает глаза, невольно вспоминая о том, сколько наслаждения принесли ей его жестокие ласки, насколько опьяняющим было ощущение его настойчивых поцелуев: таких горьких, поглощающих, губительных, желанных, необходимых. Кровь в ее венах будто превращается в сироп и течет медленно, сладко и томно. Страх пробуждается в глубине ее сознания. Что это за магия, способная так легко подчинить ее? Губы Тома так близко. Она почти ощущает их одурманивающее прикосновение. Часть ее нашептывает ей о том, как сладостно было бы поддаться, снова упасть в эту темную непроглядную пропасть, но на этот раз безвозвратно. Его пальцы находят ямочку на ее шее, он чувствует как предательски часто бьётся ее сердце. Она ощущает как его гибкое и напряжённое тело обвивает ее, словно змей, готовящийся напасть. —... Вот только какая была бы горькая ирония, — говорит он скорее сам себе — если бы я попался в свою собственную ловушку... Она вздыхает с облегчением, когда он отходит от нее. Но ненадолго. Его лицо от гнева бледнеет ещё больше, но она почему-то уверена, что на этот раз он злится не на нее. Он держит в своих руках ее палочку. — Возможно лучше всего было бы полностью уничтожить тебя. Поступить именно так. Тут к ней наконец возвращается голос. — Том, нет... — Нет? — Он поднимает со лба свои темные волосы. — Даже после всего... у тебя ещё остался инстинкт самосохранения. Ясно. Тогда, быть может, есть другой способ... Я мог бы использовать тебя как-то иначе. Интересно... — Я думала... Ты говорил мне, что я бесполезна. — говорит она с долей обиды в голосе. — Разве? Да, я мог сказать такое. Но даже будучи утомительным одиннадцатилетним ребенком ты прекрасно справилась с преследованием грязнокровок. Я уверен, ты можешь принести ещё больше пользы. — Тебе? — шипит она — Никогда. Он грубо хватает ее лицо своими длинными пальцами, поднося ее подбородок к слабому рассеянному свету. В его глазах снова появляется жажда. — Если я говорю, что ты можешь быть полезной для меня, то ты будешь полезной. Похоже я ошибался, считая, что напрасно трачу на тебя свое время. Ты думаешь, что я не вижу как ты используешь других для своих целей? Всех этих несчастных глупцов? Желая только того, чтобы Поттер наконец-то заметил тебя? К горлу Джинни снова подступает тошнота. Он прав, как и всегда. Внезапно она жаждет увидеть как он истекает кровью, пронзенный мечом. Но она не тянет на истинную гриффиндорку. Феникс, восставший из пепла, не прилетит и не спасет ее. Она не Гарри. Ее голос звучит неубедительно даже в собственных ушах. — Я не использую... — Ты можешь лгать себе, Джиневра, но меня ты не обманешь никогда. Он смеётся, и его смех звоном отражается в осколках ее разбитого сердца. — Я никогда не думал, что в тебе это есть. Но не буду отрицать, что мне нравится то, что ты делаешь. Иметь такую власть над другими... о, я мог бы многому тебя научить. Показать тебе как можно полностью подчинить людей твоей воле, даже не используя проклятье Империус. ...как сделать их твоими добровольными рабами. — его глаза темнеют. — Даже Поттера, если захочешь. Другой рукой он тянет прядь ее волос — нечто среднее между лаской и жестокостью. У нее перехватывает дыхание от боли и удовольствия. — И с такой внешностью... мало кто сможет противостоять тебе. У нее пересохло во рту. — Ты... — слова застревают в горле, — ты хочешь сказать, что считаешь меня красивой? Его рука сильнее сжимает ее прядь. — Разве иначе я бы хотел тебя? Она смотрит на него. С ума сойти. Она не может понять. Это немыслимо. Невообразимо... Том Риддл. Он желает ее... Он хочет ее... Он думает, что она красивая. Джинни морщится. Она не чувствует себя красивой. Ее волосы растрепаны, она дрожит от холода, ее тело болит и покрыто синяками. И этот запах... Она никогда не сталкивалась с ним раньше, но знает что это такое. Секс. Пряный мускус. Вожделение. Тьма. Тьма, наполняющая Тома. Тьма, захватившая теперь и ее. — Я не понимаю. — говорит она неуверенно. — Я думала, что ты ненавидишь меня. — О, еще как. — заверяет он. Изящные руки ласкают ее шею, медленно сжимаясь вокруг горла, больно упираясь в подбородок большими пальцами. — Я даже думаю, что ненавижу тебя гораздо сильнее, нежели когда-либо ненавидел кого-то... Ты слишком близко, слишком большая часть меня. И я не могу этого допустить. Его руки сжимаются сильнее. Это так мучительно, так невыносимо! Ослепляющая агония вспыхивает огненным кольцом вокруг ее шеи, и она вцепляется в него руками, пытаясь ослабить хватку. — Том... Ее мольба — рваный вздох. Безумный страх лихорадочно бьется в груди. Она не может дышать. О, Боги, она не может дышать... Она кричит в глубине своего сознания, но темные, почти черные глаза рассеиваются перед ней, сливаясь с зелеными, и она не видит больше ничего, кроме этих смешавшихся цветов, но исчезают и они... Больше ничего... Она слышит его голос будто издалека: — Я не могу допустить слабости. Было бы безрассудством позволить тебе жить. Ты сама это понимаешь. Но даже сейчас часть меня желает совершить это безумие... Она умрет. — Но прежде... Внезапно его руки исчезают с ее шеи. Раньше, чем ей удается придти в себя, он страстно целует ее. Она чувствует горький привкус чернил и крови, растворяясь в пьянящем удовольствии, снова утопая во тьме. Ее грудь поднимается, безуспешно пытаясь набрать воздуха. Слезы обжигают ее глаза. Она не может дышать, она не может думать о том, что он хочет убить ее. Когда он отпускает ее, она, качнувшись, хватается за него, чтобы не упасть, собирая в ладонь складки его рубашки. Холодный влажный воздух словно спасение, она вдыхает его с жадностью. Как она могла думать, что он угнетает?.. — Подчинишься ли ты мне полностью, Джиневра? Я бы предпочел жестокую борьбу вместо смирения. Будто что-то щелкает внутри нее. Если он хочет жестокости, он ее получит. Рука взлетает вверх, ногти впиваются в его холодную, словно мраморную щеку, желая испортить его невыносимо совершенное лицо, которое так глубоко врезалось в душу... Он не вздрагивает, даже когда на его бледной коже появляются ярко-красные порезы. Джинни смотрит на него, потрясенная отсутствием реакции. Ты даже не чувствуешь боли, Том. Что же ты тогда чувствуешь? Когда он снова говорит, его голос уже совсем иной. Именно этот голос она хорошо помнит из дневника и всегда ассоциирует с ним. Бархатный, лёгкий, убедительный, но с тонким намеком жестокости, властный голос человека, которому привыкли подчиняться. — Подумай о том, с чем ты борешься. Все, что ты пожелаешь, может стать твоим... По разумной цене, конечно. Он ухмыляется, не оставляя сомнений в том, что цена будет слишком высока. — Мы могли бы стать непобедимыми. Ты и я. — Я скорее умру, — отвечает она. Больно говорить. Он пожимает плечами. — Как пожелаешь. Сердце Джинни бьётся о грудную клетку. Он говорит это с таким равнодушием, что ее кровь обращается в лёд. Он проводит пальцами вдоль ее палочки. Он собирается это сделать. Он действительно собирается это сделать. Неужели она когда-то могла сомневаться в том, что он окончательно погубит ее? —Ты будешь кричать? — В глубине его глаз мелькает огонек предвкушения, — думаю, мне бы это понравилось. О, Боже... Том глубоко вздыхает. Его глаза закрыты. У него лицо мученика, готовящегося взойти на костер. Это самое страшное, что она когда-либо видела. Это последнее что она увидит. — Я должен был избавиться от тебя с самого начала. — говорит он, — Я не знаю, почему я ждал... Возможно я хотел доказать себе, что ты действительно всего лишь никчемная предательница крови, какой я впервые увидел тебя. Я никогда не думал... Джинни пытается отступить назад, но ее спина упирается в твердый камень. Каждый стук ее сердца отдается болью. Один. Два. Том стоит неподвижно с палочкой в руке. Почему он этого не делает? Туман обвивает ее, касаясь кожи холодными липкими пальцами. Она дрожит от ужаса. Беги, беги... Она упирается рукой в стену, чтобы повернуться, но каждая клеточка ее тела будто кричит от боли. У нее нет сил. Бежать некуда. Она может только ждать, ждать, когда Том... Нет. Он не станет. Он не сможет. И Джинни оставляет свои попытки сбежать. Она поднимает голову. Рыжие волосы падают ей на плечи. Ее губы неспеша собираются в улыбку. — Том, — медленно говорит она, — ты любишь меня? Он поднимает на нее взгляд своих красивых глаз и долго смотрит на нее. И затем... — Да. — тихо говорит он и подходит ближе, чтобы поцеловать ее. Ее тело склоняется ему навстречу. Что-то болезненно упирается ей в ребра. — Авада кедавра, — выдыхает он.