Я ждал тебя тысячу лет

Надежда рухнула, как только они оказались у подножий лестницы в Облачные глубины. Потрескавшиеся от старости ступени, проросшая в трещинах трава, даже поле с кроликами было пустым. И тишина больше не звенела. Живущий все это время надеждой Цзян Чэн не мог заставить себя сделать шаг дальше. Он не готов, он не успел, он… Взгляд бессмысленно скользил по расколотым камням, по обветшалой Стене, по мху, который начал ее затягивать. — Лань Хуань! — он сам не понял, когда, в какой момент вдруг сорвался с места. Взлетел по ступеням, заметался по резиденции, крича и срывая голос. — Лань Хуань!!! Я вернулся! Ему было плевать, что белый день, что Лань Хуань мог появиться только ночью. Тогда он сам этого не понимал, но присутствие Хозяина чувствовалось даже в воздухе. Невидимый, но он был. А сейчас Цзян Чэна встречало только эхо и пустота. — Лань Хуань! — дом, в котором он прожил несколько дней, Цзян Чэн оставил напоследок. Как последнюю надежду, как последний шанс. И рухнул на колени, как только переступил порог комнаты, в которой провел ночи здесь. — Лань Хуань… Прислонился виском к дверному откосу, закрывая глаза. Такое слабое эхо. Даже не крыло бабочки, только легкий, почти незаметный сквозняк. Но он был. Цзян Чэн мог поклясться, что он был. Он его чувствовал. Не присутствие, всего лишь след. Как… как отпечаток чужой души. — Прости, — Цзян Чэн накрыл рот ладонью, зажмуриваясь так, чтобы не выпустить наружу вскипевшие слезы. — Прости меня… Прости-прости-прости… Прости!!! Грудь жег мешочек с кошачьим прахом, и Цзян Чэн ломким резким движением вытащил его и отшвырнул в сторону. Тот с мягким звуком ударился о стену, и сразу следом раздался знакомый тонкий звон. Цзян Чэн вскинулся, зло вытирая глаза, неуклюже поднялся на ноги и, сделав пару шагов, застыл, глядя на лежащий рядом с откинутым мешочком колокольчик. Не его колокольчик, но определенно принадлежащий Ордену Юнь Мэн Цзян. Старый, протершийся, но все еще блестящий, с выцветшей кисточкой. Цзян Чэн поднял его и с тихим выдохом осел на кровать, оказавшуюся совсем рядом. Колокольчик Вань Иня. И след присутствия Лань Хуаня на нем был таким четким, таким сильным, что Цзян Чэн поневоле стиснул его в кулаке. Пусть хоть так, но почувствовать его рядом. Сколько он просидел вот так, Цзян Чэн не знал. Но когда вышел из домика, день уже катился к вечеру, а Сюань Юй помешивал что-то в котелке над очагом на кухне трапезной. Заметив почерневшего Цзян Чэна, он только поджал губы и неловко покачал головой. — В трапезной ничего не осталось. Все сгнило и уже успело истлеть. Даже убираться почти не пришлось. Мы собрали только посуду и вытерли пыль. — Мы? — Цзян Чэн безразличным взглядом окинул кухню и присел на низкую скамью, так и не выпустив колокольчик из руки. — Лань Чжань вернулся в свой дом, — коротко ответил на его взгляд Сюань Юй, и Цзян Чэн не стал его расспрашивать. И без того было понятно, что из них троих только у Лань Ван Цзи нет проблем с настоящим. — Он ушел, — Цзян Чэн кивком головы поблагодарил Сюань Юя за рис и чай, которые тот перед ним поставил, но смотрел только за окно. — Он ушел, и в то же время еще здесь. Я не знаю, как это возможно. Но я нашел это. Сюань Юй дотрагиваться до колокольчика не стал, но узнавание в его глазах Цзян Чэн заметил. — Колокольчик Вань Иня. У меня тоже такой был. — У тебя? — У Вэй Ина. У меня. Какая разница? — Сюань Юй поморщился. — Ты совсем вас не разделяешь? — Во мне слишком много его. И я уже почти не помню, что было до… всего. Словно все это время я спал и видел сон про жизнь Мо Сюань Юя, а теперь проснулся. Цзян Чэн нахмурился. Он не понимал. Не понимал, как можно отказаться от себя. Вот он - это он. Его родители живы, у него есть младший брат и жизнь прошлая, что он помнит — его жизнь, а не Вань Иня. Хотя, если бы в нем жило больше чужих воспоминаний… А так в нем живут только чужие чувства. И то он уже не уверен, где чужие, а где его собственные. Боль, что он чувствует, его, настоящая. — Что мне делать? — Цзян Чэн сжал пальцы в кулак, пряча колокольчик. — Что мне делать теперь, со всем этим? — Жить? — Сюань Юй сел напротив него и тоже повернулся к окну. — Думать о том, что раз проклятие снято, то Лань Хуань теперь свободен. Его душа больше не привязана, и может уйти на перерождение. Цзян Чэн судорожно вздохнул, упрямо мотнув головой. — Нет. Я не верю. Я хотел бы… хотел бы, чтобы он был свободен, но не верю. Я его чувствую здесь, понимаешь? Вот тут чувствую, — он прижал руку с колокольчиком к солнечному сплетению. — Может, просто хочешь чувствовать? Цзян Чэн наградил его злым взглядом. — Может, поменяемся? И Лань Хуань будет жив, пусть и не в себе, а ты… Сюань Юй дернулся, и Цзян Чэн прикусил язык. — Извини, — пробормотал он, отворачиваясь. — Правда, извини. На самом деле я даже не знаю, что хуже. Помнить, но не жить или жить, но не помнить. Сюань Юй не ответил. Только медленно выдохнул, словно выпуская злость. Несколько секунд они просто молчали, а потом Цзян Чэн произнес: — Я остаюсь здесь. — Зачем? — Ждать его перерождения? — криво улыбнулся Цзян Чэн и пожал плечами. — Я не знаю. Просто потому, что это кажется мне правильным. Я так понимаю, ты тоже останешься? — Мне некуда идти, — теперь пожал плечами Сюань Юй. — Гора меня больше не тянет, все, что мне нужно — здесь. — Даже если он так и не вспомнит? — По крайней мере, я буду рядом с ним. Пока мы живы — всегда есть надежда. Цзян Чэн сжался, как от удара. И Сюань Юй тут же оказался рядом. — Прости… Извини, я не подумал… извини, Цзян Чэн… — Да у тебя вообще с умом не очень, — бросил Цзян Чэн. Не зло, но все равно резко. Правда, Сюань Юй даже не обиделся. Только рассмеялся. — Я не очень умный, это да. Но я тебе и таким нравлюсь, — он хитро сощурился и, потрепав Цзян Чэн по волосам, отшатнулся, а потом и вовсе вылетел из кухни, смеясь. Цзян Чэн только головой покачал, слабо улыбнувшись ему вслед. Оставшись один, он допил чай, пожевал риса и, все убрав за собой по устоявшейся привычке, вернулся в комнату, зайдя по дороге в источник. Свечи зажигать было некому, постель пахла пылью, но хоть не пыталась рассыпаться в труху. Словно тот самый отзвук эха присутствия Лань Хуаня поддерживал в комнате видимость жизни. Ложиться в кровать было тоскливо и больно. Цзян Чэн помнил, и сам помнил и тем, что было в нем от Вань Иня, какой она должна быть на самом деле. Теплой, иногда горячей, пахнущей сандалом и лотосами. Сейчас же холод простыни обжигал, но Цзян Чэн не собирался искать другое место для ночлега. Натянув тонкое, такое же ледяное одеяло повыше, он закутался в него, свернувшись в комок, и закрыл глаза. Спать он не собирался, но, к собственному удивлению, провалился в сон почти сразу, на последней секунде бодрствования подумав о том, что надо бы найти мешочек с прахом кота. Кот служил верой и правдой Лань Хуаню почти век. Негоже обращаться так с останками такого верного друга. «Вань Инь… Вань Инь, душа моя… проснись, любимый…» Цзян Чэн рывком сел в постели. Сердце колотилось, как сумасшедшее, картинка перед глазами расплывалась. Но голос… ему приснилось? — Лань Хуань?.. — почему-то тихо и даже осторожно позвал он в темноту. Если он не услышит ответ, ему бы лучше забыть этот свой сон. «Вань Инь…» Словно в ответ на его мысли, воздух перед ним всколыхнулся, потек и сгустился в знакомую высокую фигуру. — Лань Хуань! — не дав себе возможности задуматься, только под влиянием полыхнувших внутри эмоций, Цзян Чэн кинулся вперед и… прошел словно сквозь туманную дымку, обдавшую его холодом. Руки обняли только пустоту, и Цзян Чэн замер. Сгорбившись, закрыв глаза. «Любимый мой… — голос, звучавший в голове, был тихим, чуть подрагивающим, полным смертельной тоски и колючей нежности. — Вань Инь…» — Ты теперь призрак, да? — глухо произнес Цзян Чэн, усилием воли распрямляясь, поднимая голову и открывая глаза. Лань Хуань стоял, или вернее, парил перед ним. Мерцающий, почти настоящий, такой красивый и… любимый. Навалившаяся вина, от которой он так старательно прятался в усталости и злости, заставила его глухо застонать. Если бы он не ушел… Если бы сдержал слово, если бы не испугался… — Прости… Прости меня… — Только он во всем виноват. Только он. «Вань Инь, возлюбленный мой… — Лань Хуань улыбался. Этой своей тихой и нежной, светлой улыбкой, от которой все внутри скручивалось в болючий ком. — Просто пришло мое время. Не грусти. Я счастлив сейчас. Я свободен, я встретил тебя, мой брат проснулся… Чего еще мне желать? Только чтобы ты не грустил, мое сердце. Не вини себя, не надо». — Я не могу! — Цзян Чэн вскинулся и отвернулся, не в силах смотреть на этот призрак. «Даже мой Вань Инь научился в конце концов прощать, а ведь он был упрям, как сто ослов, — в бесплотном голосе Лань Хуаня заискрился смех. — Ты другой. Ты чище, искренней, целый, несмотря ни на что…» — Но я — не он… «Ты — тот, кого я люблю. И этого достаточно». — Ты же не уйдешь, правда? Я так боялся, что больше никогда тебя не увижу. «Душа не может вечно скитаться по земле, моя радость. Но не все мои дела здесь закончены. Мой брат…» — Ты все еще беспокоишься за него, несмотря на то, что он с тобой сделал?! — тут же вскинулся Цзян Чэн, и Лань Хуань вдруг оказался очень близко. Призрачной рукой коснулся до волос, и внутри Цзян Чэна что-то отозвалось. Что-то очень глубоко. Сжалось, так сладко и больно, и отпустило. «Он — мой брат, Вань Инь. Его любви могли бы позавидовать даже небожители. Мне не за что винить его». — Только он забыл всю свою любовь, — мстительно бросил Цзян Чэн. Лань Ван Цзи — не его брат, и понимать его он все равно не собирался. «Ты еще так юн, мой свет, — смех Лань Хуаня разлился внутри щекоткой. — Но ты не прав. Я видел брата, но он меня нет. Он странно ощущается. Как будто спит. Или его душа где-то бродит. Если бы он был собой прежним, он никогда бы не забыл Вэй Ина. Только не его. Тот был всем его миром. Я беспокоюсь о нем». — О себе бы побеспокоился… «Мое будущее известно, — Лань Хуань снова пригладил его волосы, и Цзян Чэн прикрыл глаза. — А он… словно без души, лишь с памятью о ней. Это страшно, Вань Инь, любимый. Я не могу его так оставить. Я прошу тебя помочь ему. Не хочешь помочь ему — помоги мне. Вань Инь…» Первым порывом Цзян Чэна было отказаться. И даже не из-за неприязни к Лань Ван Цзи. Если у них получится, ничего больше не будет здесь держать Лань Хуаня, и он уйдет окончательно. Но если он откажется, то это будет предательством. Самым настоящим, и без оговорок. — Ты ведь уйдешь, да? — это было совсем не по-взрослому, но Цзян Чэну было все равно, насколько наивным дураком он покажется. «Уйду, любовь моя. Мое время на исходе. А ты проживешь долгую и счастливую жизнь. И, может быть, когда-нибудь мы с тобой еще встретимся в следующих жизнях». — Я не хочу так! — Цзян Чэн вскинулся, но только и успел заметить, как тает призрак. — Лань Хуань!!! И сердце осыпалось прахом, когда пришло понимание. — Тебя больше нет. Ты умер. У живых нет призраков. Ты умер!!! «Я так люблю тебя… Прости».