III. На веки вечные во тьме
1 марта 2019 г., 13:48
– Пропустите! Что же вы делаете? – остервенело прорывался Алан через толпу, отталкивая неистовствующих, беснующихся людей. Отовсюду только и слышалось: «Ведьма! Ведьмачье отродье! Черти!» На грубо сколоченных подмостках стояли недавно приехавший в город учёный, побледневший, с убранными в хвост тёмными волосами, и его дочь, Тсера Ионеску, с безразличным взором, устремлённым вдаль, над головами противных ей горожан. Палач проверял, хорошо ли сложен хворост на втором костре. Ничто не должно сбиться в этой системе, кровожадной, но необходимой для успокоения людей. Если они указали на человека и сказали, что он – «выродок седьмого пекла», стало быть, так оно и есть. Но вот в первых рядах возникло движение, и осатаневший от отчаяния мужчина вырвался вперёд, ничего не видя перед собой от слёз, умоляя отдать его дочь. Бедняга доктор. За ним спешил мужичок с рябым лицом, с виду извозчик, и ещё несколько крепких крестьян, чтобы не мешал. Чтобы не отрезвлял толпу, не шёл вразрез с церковью… Резкий утробный вой разом пресёк все волнения и крики. Гробовая тишина опустилась на городскую площадь. Вой повторился.
***
Когда думаешь, что хуже уже быть не может, то судьба, будто стремясь превзойти все твои ожидания, выкручивает всё в самую наихудшую сторону. Об этом рассуждал воспалённый агонией от бесконечных пыток мозг молодой девушки, запертой в темнице, где испокон веков держали ведьм и еретиков. Каждый день (впрочем, Тсера потеряла им счёт) её выводили из четырёх склизких каменных стен, давящих на разум и тело, в просторный зал под каменными же сводами. Здесь и начиналось то, от чего Ионеску не могла потом часами прийти в себя, силясь улечься на полу поудобнее – пытки. Двое крепких мужчин, в одинаковых плащах с капюшонами для сокрытия личностей, подходили к вопросу мучений и истязаний с завидным воображением и фантазией. За то время, что она тут пребывала, её вызывали к ним восемь раз, и каждый был неповторимым. О, чего только на ней не испытывали! Болезненная гримаса от воспоминаний. Девушка попыталась растянуть ноги, чтобы тело отошло от ужасающей «встречи» с испанским ослом. Обычно, в предыдущие разы, перед введением «груши» или крепежом «аиста» её вначале строго расспрашивали на предмет той метки, что так и оставалась на её груди, а также объяснений ночной прогулки в лес в самое неспокойное время в году (нашлись и свидетели, это подтвердившие). Разумеется, Тсера ничего не говорила. Поначалу она пробовала язвить, шутить, но со временем запал исчез. Остались лишь боль, гниющие раны и отчаяние. Отец далеко. Да и что он мог бы сделать? Сегодня её без каких-либо вступлений ловко перекинули через хитроумное устройство, напоминающее бревно, остро заточенное под треугольник, и слегка потянули за ноги вниз, отчего древесный угол больно врезался в промежность, доставляя невыразимые муки. Но она по-прежнему ничего не рассказывала, потому и в этот раз, слегка поупражнявшись на осле и применив затем пресс для черепа, тоже не до критической степени, инквизиторы вновь отправили её в камеру «подумать». И она вновь наедине с собой. Глаза уже давно привыкли к царившей вокруг тьме и постоянной слезоточивости глаз. В последнее время она уже не особо и полагалась на свои органы чувств, подозревая, что они после всего пережитого здесь могут подвести хозяйку или отказать вовсе. Единственное, что ещё удерживало её душу в теле и придавало какие-никакие силы, это мысли об отце. О том, каково ему там, одному, в борьбе с ужасной болезнью. В борьбе за каждую невинную душу. Было и ещё кое-что. Тот странный человек, из-за которого она сюда и попала, не оставлял её, «навещая» заключённую во сне. Во всяком случае, она помнила, как глаза закрывались и разум отходил в мир грёз. Это существо (некорректно всё же называть его человеком) медленно прохаживался по гулкому коридору, в который выходили двери многочисленных камер. Она отчётливо слышала, как он расправлялся с конвоем, приставленным по периметру. Только почему-то сначала он заходил в камеру напротив. Она не могла из-за цепей, приковывавших тело к стене, подойти к двери и через решётку посмотреть на происходящее, но слух подсказывал, что солдаты вначале окликивали посетителя, потом грозно предупреждали, чтобы он не приближался, а потом рывок, хрипы, падение тел и поворот ключа в скважине замка. Интересно, кто был тот заключённый, напротив? Чем он был так важен? После посещения соседа открывалась и её дверь. Посетитель никогда не приходил больше в той одежде, в которой появился на балу. На вопросы об этом лишь отмахнулся: – Перепутал время и место, – в высшей степени непонятная фраза, но он резонно предположил, что загружать девушку информацией о его временных «дырах» и «лазейках» и пребывании через них в разных географических и исторических отрезках, а также о небольшой подработке на благо Третьего Рейха, мягко говоря, невежливо. – Я оказалась здесь из-за вас! – любопытство довольно быстро сменилось агрессией и обидой. – Я не хочу быть здесь! Я не виновата! – Да, не виновата. Но кому ты это докажешь? Им? Сильно сомневаюсь. Ты нужна мне и можешь помочь. Кажется, здесь особо нечем заняться, и ты скучаешь, – наглая ухмылка и быстрый скользящий взгляд по израненному телу девушки. – Да как вы смеете! – Смею. Так что, поможешь? Так она и попала в его сети. Уже во второй раз. Он не особо распространялся о себе, но в общих чертах его задача в мире – поимка сбежавших из особой тюрьмы узников (разумеется, не уточнялось, что это была за тюрьма, но, вспомнив окружение этого человека из леса, Тсера догадалась и не стала переспрашивать), которые ловко маскируются под людей и животных и надеются спокойно жить среди живых и творить свои чёрные дела. Это – его работа. Порой хитрые твари прячутся слишком хорошо, и вот тут поможет она. Иными словами, Тсере Ионеску предлагалось поработать приманкой, живой наживкой для различного сорта тёмных личностей. Тёмных во всех отношениях. И это затянуло её. Она увидела свой город с иной стороны, теневой и мрачной. Она видела, как прекрасная дама на глазах сбрасывает с себя своё обличье и обращается в высохшую мумию с острыми клыками и скарабеями внутри. Видела, как огромный особняк красного цвета, едва она вошла в него, превратился в бесконечный, смертоносный, сужающийся и постоянно перестраивающийся лабиринт с трупами в тупиках и скелетами, которых когда-то давно поглотили плотоядные стены. Она узрела ту грязь, против которой бессильны инквизиторы и экзорцисты, и ужаснулась. Но её спутник не дремал и безжалостно, не дожидаясь, пока лапы, когти, пасти схватят Тсеру, разрубал монстров в их истинном обличье своим мечом, очевидно, непростым и очень важным в этом деле. После успешно выполненных «вылазок» человек, представившийся, пусть не сразу и нехотя, Коннором, смягчался и успокаивался. С лица его сходила озабоченность и появлялась улыбка, весьма притягательная и дружелюбная. В таком состоянии Коннор разрешал девушке просить всё, чего она пожелает. Поначалу это пугало её, она просилась поскорее обратно, опасаясь, что по её душу придут и обнаружат, что эта самая душа витает где-то в сточных низинах, помогая одной нечисти ловить другую нечисть, и тут уже никаких более разговоров с ней не будет. Будет лишь горячий костёр. Но постепенно что-то в сознании девушки перевернулось. Может, одиночество и страдания достигли того пика, когда ты готов лезть в объятия одному своему врагу в попытке избавиться от другого. Но только стала девушка просить показывать ей домик, в котором жили они с отцом до всех этих событий. И Коннор показывал. Вернее, они шли по тёмному городу, по немытым улицам до самого её дома, а потом щелчок пальцами – и город преображался, загорались кое-где огни фонарей, окна домов были открыты для спасения жителей от зноя. Их домик мирно дремал в ожидании своих жильцов. А иной раз Тсера просила прогуляться до отца, и Коннор не перечил ей, и они отправлялись в путь, правда, не пешком, а в карете, не той, парадной из леса, а поменьше, обычной дорожной. Правда, лошади были те же самые, пугающие в своей постоянной переменчивости инфернального обличья. Алан трудился. Без устали, без сна. Из дома в дом, с одного осмотра на другой. Он боролся за жизни деревенских жителей. Одна деревня. Над ней словно туча прошлась и посеяла с дождём такую сильную заразу, что люди вымирали быстрее, чем в городе. – Твой отец – хороший человек, – как–то сказал Коннор, не скрывая вздоха. – Как и мой. Только зря это всё. Не пройдёт и года, как жители переселятся из своих домов в сырые ямы кладбищ. Правда, не все – настанет момент, когда хоронить будет попросту некому… – Почему ты так в этом уверен? – Тсера к тому разговору уже пообвыклась и воспринимала общество своего знакомого как нечто нормальное. – О, милая, я не думаю, – и его рука плавно опустилась на талию девушки, придвигая её к себе. – Я знаю. Я многое могу видеть и знать. – Это так ужасно! – Не ужаснее, чем то, что мы с тобой делаем. Это жизнь. – Кстати, ты что-то говорил о своём отце… – О, нет! – Коннор воскликнул, будто бы укоряя себя за случайно произнесённые слова. – Нет, нет, это неподходящая тема. – Расскажи. Кто твой отец? – Ох. Не отстанешь? – Нет! – У меня их… Как бы сказать. Вроде как два. Один – мой… Хм… Работодатель, – карие глаза недобро сверкнули. – Надеюсь, тут пояснения не требуются? Впрочем, ты ведь уже давно поняла, откуда я. Ты права лишь наполовину. Моя душа оттуда. А тело подарил мой второй отец. Он учёный. И ты его знаешь. Как и все в вашем городишке. Тут Ионеску вспомнила все те сплетни про затворника-учёного, чудаковатого приезжего, поселившегося на окраине. Паззл в голове начал складываться. По крайней мере, понятно, откуда те механические лакеи. – Он собрал воедино науку и особые ритуалы и успешно применил на практике. И вот, появился я! – шутливый жест поклона. – Прошу любить и жаловать! – Скажи, а кто сидит в камере напротив? К кому ты ходишь каждый день передо мной? – Он и сидит. Нетрудно догадаться. Чума застала его и, по непонятным пока причинам, разъедает его мозг. Однажды он вышел на улицу, крича в неистовстве, что Бога нет, что каждый может создать человека, только не из глины или ребра, но из других вещей… Так и был пойман, с горящим взглядом и торжествующим криком. Впрочем, больше тебе знать не следует. Спи, Тсера, – лёгкое поглаживание по лбу, и глаза девушки сами собой закрылись. Очнулась она, как и всегда, в своей темнице. Душу заполнило отчаяние, отступившее в присутствии Коннора. Из воспоминаний, тягучим мёдом окутавших разум, девушку вывел скрип поворачиваемого ключа. Она уже приподнялась, надеясь увидеть своего «напарника» в его чёрном расстёгнутом плаще и брюках, всегда с загадочной улыбкой встречавшего её полный мольбы взор. Но нет. То были конвоиры. И сегодня, вопреки ожиданиям, они провели её мимо сводчатого зала мучений. Камера напротив была распахнута, что тоже было странно. Её вели навстречу громкому крику тысячи голосов и солнечному свету.***
Вой издавал огромных размеров волк с рыжеватой густой шерстью. Он появился на крыше одного из невысоких домишек и огласил всю площадь громким рыком. Эхо этого рыка долетело до самых глухих зевак. Толпа умолкла. Палач с уже занесённым факелом остановился. Инквизитор, зачитывавший финальные строки приговора, тоже замолчал, не спуская глаз с неведомой твари, а после немного пришёл в себя и начал неистово молиться. Волк не смотрел по сторонам. Оскалив пасть, он спрыгнул вниз, к разбежавшимся в стороны людям, и направился быстрым бегом к помосту с приговорёнными. Инквизитор, кажется, впал в некий молитвенный экстаз и продолжал класть на плечи крестное знамение, глядя теперь в небеса. Палач попытался ему что-то сказать, но, узрев бесплодность своих попыток, отбросил факел прямо на помост и спрыгнул в сторону, исчезая в одном из узких переулков. Зверь, утробно рыкнув, остановился, буравя глазами инквизитора. Рычание возымело эффект, как и огонь, стремительно подступавший к ногам, а потому, крикнув на прощание: «Огонь поглотит лишь неверных!», праведный судья спрыгнул на площадь и побежал куда глаза глядят. Волк, перемахнув через огненную преграду, одним укусом разорвал путы, которыми были перевязаны Тсера и отец Коннора, которого она пока так толком и не разглядела. Пленники тут же в бессилии упали вперёд с намётанной горы сена и ощутили мягкую шерсть под собой. Зверь поймал их на свою спину и так же лихо соскочил с остатков целого ещё помоста, прямо над лизнувшими было кончики лап язычками пламени. Волк спешил прочь, из опустевшего города, где перепуганные люди прятались в домах, лавках, по тёмным углам, опасаясь такой странной животины, утаскивавшей еретиков. Не иначе, как в саму гиену огненную несёт! Бег зверя замедлился только в лесу, на подступах к речке. Ночами она кишит русалками, но сегодня тут спокойно. На берегу волк остановился, улёгся на живот, стараясь снять с себя своих спутников. Те, на удивление, были ещё в сознании. Во всяком случае, мужчина. Он аккуратно сполз на траву и подтянул на себя девушку, не ощущая в ней веса. Поднеся её к речной воде и умывая лицо, он дождался, пока Тсера откроет глаза. – Где я? – Вы спасены. Как и я, – мужчина медленно опустил её на ноги. – Можете стоять? – Кажется, да… Это вы? Узник напротив? – Да. Но теперь мы не узники и уж тем более не покойники. Спасибо тебе, братец, – тут он повернулся к волку, который тряхнул шерстью и что-то проворчал, а после стал как-то карикатурно уменьшаться в размерах. Шерсть его, уши и хвост таяли в воздухе, становились невидимыми. И вот перед глазами уже стоял обычный человек, внешне похожий на спасённого узника, если не считать большого количества шрамов на лице и теле и корото остриженных волос. Человек укутался в зелёный плащ и равнодушно парировал: – В последний раз твою задницу вытаскиваю. – Я так не думаю, Гэвин, – странная усмешка на лице у бывшего узника. – Я думаю, ты не скоро забудешь, кто вытащил тебя из той бойцовой ямы и цирка уродов. Так что мы ещё не в расчёте. – Сукин ты сын! А, да что с тобой разговаривать, – бурление в речной воде заставило странного человека по имени Гэвин замолчать. Из реки высунулась голова… Коннора? Нет, то был не он. Глаза у этого субъекта были серые, холодные, совершенно непохожие на те горячие очи, которыми взирал Коннор на своих жертв. – Я не хотел вам мешать, но… Мы ведь спешим? – Конечно, Ричард. Умеешь плавать? – обратился «узник» к Тсере. Перебравшись вплавь на противоположный берег, выйдя из леса и миновав верхом на волках (слишком уставшая и мучимая ранами девушка уже не удивлялась тому, как тот, кто стоял рядом с ней на костре и выглядел вполне себе по-человечески, вдруг встал на четвереньки и обратился в одночасье косматым чёрным волком, по размерам ничуть не уступавшим своему рыжему собрату)неприветливую блюдцеобразную равнину, зажатую между поросшими невысокой древесной растительностью холмами, путники добрались до одинокого огромного дома, при первом же взгляде навевающего недобрые мысли о запустении и холоде. Впрочем, какое-никакое, а всё же убежище. Оказавшись внутри, чёрный волк страдальчески осел на пол. Ричард, этот сероглазый брат-близнец Коннора в необычном костюме, облегающем и заканчивающимся на ногах подобием рыбьих плавников, соскочил со спины зверя и бросился вглубь дома. Через некоторое время он вернулся с большим пледом и накрыл учёного, обратившегося в человека и бьющегося в крупной дрожи, поднимая его на руки. Тсера тем временем медленно прохаживалась по огромному холлу, в полумраке высматривая обстановку и чуть придерживая кровоточащую рану в области живота от последних инквизиторских пыток. Метка на груди таинственным образом исчезла, хотя в темнице она явственно помнила, как мучители постоянно отворачивали скудное подобие платья, засыпая вопросами о происхождении сего знака. Пелена из головы постепенно сходила на нет, давая девушке возможность полностью осознать, насколько кривая тропа была сейчас под ногами и насколько дурное общество окружает её теперь. Пришло время всё выяснить: – Зачем я здесь? – она обратилась к единственному оставшемуся человеку в холле, Гэвину, так как Ричард отнёс господина Камски (по пути они успели познакомиться и представиться друг другу) вглубь мрачного дома. Человек со шрамами, закуривший было, глядя в одну точку, вздрогнул: – А, это ты здесь… В смысле, зачем? Для пропитания нашего беса. – Пропитания? – предательская дрожь в голосе, расширенные глаза от страха перед неизвестностью дальнейшей своей судьбы. – Ну, образно. Он таких, как ты, сразу не пожирает. Постепенно занимается, кровь высасывает понемногу, содержит, всячески ухаживает. Пока ты ценна для него как помощник и как подножный корм на случай совершеннейшей голодухи. Ох, надеюсь, теперь он избавится от тех вонючих, в подвале. А то многие уже болеют, гниют, надо бы как-то… – тут человек умолк, так как взгляд его направился к лестнице и остался там. Тсера Ионеску посмотрела в том же направлении и подавила удивлённый возглас. В этом странном тёмном месте, с мраморной, давно уже не принимавшей от прислуги должного ухода лестницы спускалась девушка в роскошном платье пепельного цвета и шляпке с цветами. Её белокурые локоны красиво ниспадали с плеч, а руки, облачённые в кружевные перчатки, неспешно скользили по перилам, поражая своим изяществом и грацией. На открытой бледной шее незнакомки явственными красными точками обозначились следы от нескольких укусов. Девушка увидела обращённые на неё взгляды, улыбнулась странной улыбкой, несколько натянутой, но прекрасной, и продолжила спускаться. Проходя мимо Тсеры, она замешкалась, шепнула быстро: «Здравствуй, милая. Спасибо, что пришла тогда» и направилась к выходу. Ионеску в шоке отвернулась. В голове разом отпало несколько вопросов, всплыло воспоминание об улетевшем было ангеле: «Стало быть, тебя снова вызвали. Ты снова мучима. И снова в деле» – Я могу ответить на все твои вопросы, дорогая, – хриплый голос вызвал девушку из нестройных мыслей, заставил всмотреться в говорившего. Камски стоял и манил их проследовать за собой. Медленно, опираясь на трость, он привёл Гэвина и Тсеру в не столь большую, как холл, но куда более уютную и обжитую библиотеку. Здесь было светлее благодаря светильникам и лампам, в большом количестве расставленным на полках и шкафах. Пространство, не занятое книгами и необычного вида старинными фигурками, отводилось под большой диван, стол и несколько кресел, а также рабочий стол в дальнем углу, заваленный кипой бумаг и карт. Устроившись в кресле и указав гостье садиться напротив, Элайджа устало потёр переносицу, а затем обернулся на шорох за книжным шкафом. Оттуда с книгой в старинном переплёте вышел Коннор, не принимавший в «спасательной операции» никакого видимого участия. Был он хмур и неразговорчив, только кивком поприветствовал отца, хмыкнул, увидев Гэвина, и улыбнулся девушке: – Стало быть, теперь ты точно одна из нас. Прости, что так подставил тебя, – смешок, удивительно сочетавшийся с серьёзным взглядом, в котором прослеживалось некое сострадание. – Я не знал, что они тебя схватят. Зато было весело, разве нет? – Да уж. Веселее мне будет разве что на Страшном суде. – Да брось, ты ведь в это не веришь! – Я уже вообще не знаю, во что верить, –Ионеску обхватила руками голову и зажмурилась. – Всё так быстро происходит. Всё так зыбко и непостоянно… Как же я вернусь к отцу? – Знаете, – вступил в беседу Камски, улыбаясь немного вымученно. – Когда я был маленьким и жил далеко отсюда, мне всё не давала покоя мысль о вашей эпидемии. Я всё терзал своих родителей, весьма набожных, но при этом здравомыслящих людей, вопросами: «Кто наслал на них чуму? Бог? Но зачем? Это подарок или проклятие?» Отец всегда трепал меня по голове и приговаривал, что я буду самым умным человеком на планете. Но это не было ответом на мои вопросы… А вот мама становилась серьёзной и задумчивой. Правда, она ничего не говорила в ответ. Но однажды, укладывая меня спать, она задержалась в комнате и, вернув то серьёзное выражение лица, заговорила. Она говорила, что это ни дар, ни проклятие, и что даже Бог не в состоянии порой быть милосердным абсолютно ко всем. Во всяком случае, в том понимании, к которому привыкли мы. И последними её словами был незатейливый совет: «Сынок, в мире нет чёрного и белого. Ни наука, ни религия в одиночку не расскажут тебе истину. Не верь богам и словарям. Истина где-то посередине, и найти её можно лишь сердцем, на ощупь». Камски закашлялся, прикрываясь платком, а после продолжал: – Тогда я не осознал глубины её слов. Решил, что она лишь хочет отделаться от надоедливых моих просьб, потому и городит непонятную, запутанную чепуху. Но вот прошли годы. Моя семья погибает от чумы, притом, что в нашей стране никто не страдал от этого недуга. Поговаривали, что их заразили намеренно. Вроде как отец стоял на пороге важного астрономического открытия, весьма неугодного Королевскому научному обществу. Так вышло, что меня всё никак не отпускала мысль о спасении вашего народа. И я учился, изучал медицину и параллельно искал пути исцеления. За что меня сначала лишили всех научных заслуг, а потом и наследства. Правда, в последнем случае наверняка виновны «случайно» объявившиеся дальние родственники… Ах, это неважно. Важно то, что я не перестал искать сердцем. Я не отчаялся. Я переехал к вам. Я знал, что здесь смогу разобраться в вопросе даже лучше, чем в своей лаборатории. И мои труды и затворнический образ жизни дали свои плоды. Болезнь можно и нужно победить. Не божественными молитвами, нет. Но и не совсем законной наукой. Необычной наукой. Я с детства любил легенды и мифы, а затем увлёкся материями более земными, но теперь, теперь я понял всё. На стыке мифов и законов мироздания и хранится ключ к решению всех бед человечества. Так появился Ричард. Он был сиротой, случайно зашёл ко мне… – снова кашель, ещё сильнее. – Как нетрудно заметить, Чума растворена в воздухе, и это факт. Мой первенец способен долгое время жить под водой, где не страшны никакие земные хвори. Если только убедить людей модифицировать себя, сделаться настоящими земноводными! – глаза Элайджи засверкали горячечным, почти бесовским огнём. – Правда, жизнь его расписана по циклам, и сейчас начался цикл «земной жизни», когда на посещение водных глубин наложен строжайший запрет. Ведь, если он проведёт в одной из сред обитания больше положенного и высчитанного методикой времени, органы приспособления к другой среде безвозвратно зачахнут и уничтожатся. Что будет означать крах эксперимента. Впрочем, данный путь, отчасти из-за своей строгой цикличности и ритмичности, был признан скорее запасным, чем основным в решении проблемы. Ведь вскоре после этого осознания Камски открыл новую дорогу, такую, что вела к просветлению и возвышению рода людского без кочек, ям и ухабов. На этом моменте Ионеску впервые подумала о вменяемости своего собеседника и о том, что не зря его держали в темнице. Элайджа горящим взором уставился на Коннора, который уселся рядом с девушкой и сейчас внимательно уставился на отца в ответ. – Вот он, мой шедевр. Моя гордость! О, эта бледная кожа… Но самое главное! – тут он махнул рукой. – Эй, Коннор, покажи ей. «Человек в чёрном» вздохнул, затем прикрыл глаза, и,к удивлению и ужасу Ионеску, начал в прямом смысле слова терять, растворять свою человеческую оболочку. Под ней взору открылось нечто иное. Сплетённое из странного, неземного чёрного дыма, постоянно движущегося и изменяющегося, смотрело на собравшихся своими красными глазами существо, похожее на демонического шакала. Мгновение, и его морда изменилась, стала приобретать различимые черты козла. Затем льва… Тсера в шоке соскочила со своего места, отходя подальше. – Я долго не мог его оживить. Да, я собрал это тело, – когда демон снова приобрёл привычные свои черты, Камски протянул к нему руку, показывая на пальцы. – Они внутри механические. Как и весь он. Как его друзья, которых он собирал уже сам. – Взмах руки в другую сторону комнаты, где стояли в молчаливом стазисе автоматы-лакеи. – Он был совсем такой же, железный человек. Но я помнил, что полагаться на одну лишь науку бессмысленно. И вспомнил о детских историях и легендах… И гримуарах. Демон, вызванный с большим трудом, помог превратить железо в настоящее живое тело. Правда, со своими особенностями. Одна из них, и главная – питание. Он пьёт кровь и пожирает плоть. В основном, как назло, человеческую. – То есть, я ходячий обед для вашего сына? Почему тогда он не съел меня сразу? – Вы не совсем годитесь для обеда, ваша кровь – скорее энергетический заряд. Есть такие люди. Как и в природе – не всегда хищники сразу поедают добычу, иногда её стоит придержать, используя её ценные свойства на максимум. – Вот как! А Дайяна? Она тоже ценна? – вопрос теперь был обращён непосредственно к Коннору. Тот не особенно удивился, догадываясь, что та не могла просто пройти мимо Тсеры: – Она – другое дело. Она моя слуга, а укус… Это как милость. Награда. – Ты обещал отпустить её! – Нет. Никому я такого не обещал, если ты верно помнишь. – Сволочь! – Так! Тихо все! – Гэвин, до сих пор мирно продолжавший курить в уголке, теперь встал между грозной девушкой и спокойно сидевшим инфернальным родственником. – Успокоились, выдохнули и на место присели. Нам вот только ругаться сейчас не хватало. – А вам-то что? – с ноткой обиды парировала Тсера, но на место всё же села. – У нас есть общая проблема. Инквизиция. Как видишь, у нас сплошь необычная семейка – мы с братом, – он указала на Камски. – Оборотни. Фиг знает, в каком поколении, мы и воспитывались-то в разных местах, так как двоюродные, и нашли друг друга только здесь. Он, как водится у их научного сброда, подхватил чуму, причём с радостью. Завёл этих двоих спиногрызов, и теперь на нас точит свои зубы церковь, подсылает всяких охотников за головами, уже и не знает, что придумать. Не думай о себе много, ты просто попала не в то время не в то место. Поэтому постарайся нам помочь, и мы тебя отпустим, – тут раздался возмущённый рык со стороны Коннора. – Я сказал, отпустим! Он хотел сказать что-то ещё, но тут Камски с тихим стоном сполз на пол. Из его рта и носа полилась кровь. Руки бессильно протянулись ко второму сыну: – Сделай… То, о чём мы говорили… Давай. Тот приподнялся, нахмурено глядя на мучившегося в подступающей агонии отца, а затем без лишних слов выпроводил всех остальных и запер двери в библиотеку. Ничего не понимающие, Гэвин, Тсера и Ричард, на котором теперь лица не было, остались стоять у запертой двери. Никто не представлял, что творилось с той стороны. А в библиотеке сын душил отца, который теперь бился в лихорадке и уже плохо понимал, где явь, а где больной бред. Его добило пребывание в тюрьме, в ужаснейших условиях, потому следовало ожидать подобного исхода. Когда человеческое тело перестало хрипеть и стало заметно тяжелее, его творение, помня наказ отца избавить того от мук смерти и не дать его тела на растерзание и глумление церкви, медленно поднял руку мертвеца и погрузил несколько окоченевших пальцев себе в рот. Он должен уничтожить тело. Без страха и сожаления… Когда дверь открылась, они не обнаружили трупа. Только Коннора, безразлично пившего красное вино и сидевшего с запрокинутыми на письменный стол ногами. – Эй, а где этот скоропортящийся продукт? – одновременно обеспокоенно и издевательски поинтересовался Гэвин. – Совершенно испортился, как ты верно заметил. И пропал. – Куда пропал?! Ты что несёшь? – тут оборотень подскочил к нахальному племяннику и уже занёс руку для удара, как вдруг пошатнулся. – Ты… Твои клыки… – Что? В первый раз увидел? – Там кровь… – отойдя в шоке и, кажется, начиная понимать, мужчина наткнулся глазами на некую странную деталь на ковре. Подняв и поднеся её к глазам, он взвыл как волк. – Волос! Чёрный волос! Сука! Ты его сожрал?!
