Вне грудной клетки

В тишине прольется стон Согласия Эту сказку мы вдвоем Раскрасили И ничего не происходит в этом мире Когда мы с тобой вдвоем наедине В одной квартире

Твои поцелуи становятся короче, но опяляют все сильней, оставляя после себя горящие метки. И даже если после сегодняшнего дня ты... Если ты исчезнешь, то, раздевшись, я буду часами смотреть на отметины, на кожу, которая смогла сохранить твои поцелуи - укусы, на следы, которые ты оставил как символ моей принадлежности тебе. Я так жажду сейчас позабыть обо всем, кроме сумасшедшего, безудержного желания раствориться в друг друге. Будто слыша мои мысли, ты утыкаешься носом в чувствительное местечко за ухом, некоторое время просто вдыхая мой запах, а когда отрываешься, то глаза твои пугающе горят, на лице играет шальная улыбка. Ты вновь припадаешь к шее и широкими мазками проводишь дорожку языком от адамова яблока к плечам. Я же могу лишь глухо стонать, пока ты запускаешь руки в запутавшиеся волосы, тем самым, придерживая и вынуждая запрокинуть голову. А я вдруг понимаю, что мне нравится грубость. Но только в твоём исполнении. — Мне было так больно... Ты изумленно смотришь на меня, но, видимо, прочитав что-то в глубине умоляющих глаз, улыбаешься и тихо шепчешь: — Я больше никогда, слышишь, никогда не сделаю тебе больно. — Мне было больно. Невыносимо больно. Видеть тебя и не иметь возможности касаться... Касаться так как хочу... Хотел... Глаза в глаза. Губы в губы. Ты жарко шепчешь. — Тогда бери. Бери все. Безумно нравится твой шепот. Атмосфера от этого становится необычайно горячей. И дух захватывает все сильнее. А ты уже окончательно снял мою рубашку и коснулся кожи своей ледяной ладонью. По телу тут же прошлась дрожь. Какой невероятный контраст, в одно время чувствовать холод ладоней и сгорать в жаре глаз. — Ты же все понимаешь, Данил? — Я тебя больше не смогу отпустить. — Дурак, я тебя сам никому не отдам. Ты снова притягиваешь меня к себе, не сводя жадного взгляда с губ. Чувства топят, пьянят и обжигают. На смену нежности пришла безумная, чистая страсть. Нестерпимо хочется прочувствовать его любовь на себе. В себе. — Женя.. И ты понимаешь все. — Уверен? — Я боюсь. Пытаюсь неловко перехватить пальцы, но ты останавливаешь, больно укусив за плечо. — Я тоже. Просто... Поверь мне? Я выдыхаю. — Я верю. Я подчиняюсь. Мир рушится. Звёзды падают в лужи. Любимый голос вторит: — Только ты... И руки касаются везде - желая лишь одного: присвоить себе, стереть с моей кожи все чужие прикосновения, доказать и мне и себе, что теперь только с тобой, только с тобой... — Ты мой. Но не успел я ответить, как почувствовал, что ты оттягиваешь резинку брюк, пробираясь под ткань, как касаешься, неуверенно проводя пальцами по члену. — Никто, никогда еще… там… и вот так… Странно, но ты точно знаешь, что нужно делать с чужим членом. Не торопишься, поглаживаешь,требовательно и жадно сжимаешь основание. — Ты лишь мой. Киваю. — Ясно тебе? Мой. — Да. Мой ответ сливается со стоном. Я тяну руки к ремню. —Я хочу тоже. Так же, Женя. Я не знаю сказал ли это вслух. Но больше не было тебя и меня. Нас не было по отдельности. Были мы. Единое целое. Были быстрые, рваные, слаженные движения, тяжелое сбивчивое дыхание и наслаждение, огромное, бесконечное. —Давай. Я услышал свой сбивчивый хрип и, с трудом разлепив тяжелые веки, увидел устремленный на меня пьяный взгляд. — Хочу видеть, как ты кончаешь. С трудом облизнул пересохшие губы. — Давай. Я. Хочу. Превращаемся в сплошное нервное окончание. Я ничего не вижу, не слышу, лишь чувствую.