Три взгляда Владимира Корфа, или любви все возрасты...

      В день премьеры Владимир бесшумно ушёл из дома, чтобы не мешать и не отвлекать внимание домашних на себя. Лиза приехала утром и тихо сидела в тени платана, глядя куда-то в одну точку, но вскоре вынесла из дома начатое когда-то рукоделие и принялась сосредоточенно вышивать. Мария Алексеевна металась по дому, ежесекундно зовя мужа и Варю, переставляя стулья во дворе и горшки с цветами, Пётр Михайлович совершенно не обращал на это внимания, изучая какие-то ноты и мурлыча себе под нос отрывки из мелодии, дирижируя себе самому. Когда Мария Алексеевна в очередной раз громко звала его, он, не отрываясь от своего занятия, спокойно бурчал «конечно, дорогая» и продолжал дальше напевать и двигать пальцами и руками в такт слышимой ему одному мелодии. Ближе к полудню все собрались во дворе, уселись в креслах и замерли.       - Я так не нервничала даже перед своей премьерой, – тихо протянула Лиза.       - Спокойно, девочка, всё будет хорошо, – преувеличенно бодро ответила ей Мария Алексеевна. – Я права, Петруша?       - Конечно, дорогая, – в сотый раз за сегодняшнее утро пробормотал Долгорукий. – Всё будет хорошо.       - Варя, – прокричала Мария Алексеевна, – а Андрей ничего не говорил?       - Нет, – отрезала невидимая всем тётя Варя, – и перестань нэрвничать и всех изводить своими вопросами! Ты своими нэрвами мешаешь Анечке и Андруше сосредоточиться и хорошо подготовиться к вечеру! Ты же знаешь, если человек сильно нэрвничает, то это передается другому. А посему все успокоились и замолкли! – последнее тётя Варя сказала, стоя на балконе и угрожая всем пухлым кулаком. – Мине хватает того, шо Андруша сегодня ночью плохо спал, а это для него опасно! И прекратите все нэрвничать! – громко закончила она и удалилась на кухню.       Владимир, который в этот момент появился во дворе с большим букетом молочно-белых роз, замер и оглядел сидящих в тени Долгоруких. Тут на балкон опять вышла тётя Варя и громко закончила:       - И ваще… – и в доме, и во дворе наступила тишина.       Мария Алексеевна скосила глаза в ноты Петра Михайловича, Лиза отложила вышивку и откинулась на спинку кресла. Пётр Михайлович прислушался к звукам скрипки из флигеля и наконец поднял глаза на Владимира.       - Это для Анечки? – подняв брови, поинтересовался он и удовлетворённо потёр ладонями на кивок Владимира.       - Как вы думаете, – обратился ко всем Корф, – ей понравится?       Все заулыбались, рассматривая смущенного Владимира и прекрасные цветы.       - Ха, – раздалось с кухни, – ещё бы не понравится! Да ещё и в придачу с таким мужчиной, – последнее тётя Варя пробормотала себе под нос, но в оглушающей тишине двора, что нарушалась лишь дальними переливами скрипки, её услышали все и замерли. – Мне бы такого, – неуверенно продолжила невидимая, но слышимая тётя Варя, но потом она сделала паузу, причмокнула губами и ещё более неуверенно произнесла: – Хотя… на кой он мне сдался, если у меня есть Андруша?       Долгорукие, сидящие во дворе, старались из последних сил сдержать смех, почти одинаково закрыв себе рты ладонями. Тётя Варя вышла на балкон и громко заявила:       - Тока надо их отдать Карлуше, а он через этого, не сегодня будет сказано, Сиськина передаст их на сцену.       - А почему Сиськина-то, тётя Варя? – ошарашенно спросил Владимир.       - А потому, что с его «фефектом» речи не в опере работать надо, а на фирме г'рам... этих самых...записей, и то в разделе брака и мусора, – торжественно закончила она, после чего глянула вниз и вздрогнула от взрыва хохота.       - А шо я такого сказала?       Хохочущие Долгорукие и Владимир долго не могли ответить ей на вопрос, когда же она получила ответ, то нисколько не смутилась, а небрежно отмахнулась ладошкой и опять скрылась в кухне.       Через несколько часов вызванное такси уносило их в сумерки летнего дня. На долгожданную премьеру.       Он смотрел на сцену и чувствовал, как сердце обливается горячей кровью и болью. Там, на сцене, в свете светлого дня сошла с ума молоденькая девочка, полюбившая неровню на свою беду. Рядом кто-то всхлипнул и тихо высморкался. Владимир повернул голову и увидел заплаканное лицо тёти Вари, которая вытирала слезы и тихо бормотала себе под нос:       - Г'ад! Убивец! Девочку мою пог'убил! Она, кровиночка моя, поверила ему, душег'убу проклятому, а он? – и опять тихо сморкалась в необъятный платок, не отрывая взгляда от происходящего на сцене.       Тем временем в руки Ани попала шпага и она закружилась по сцене, размахивая ею и криво улыбаясь. «Господи, а она и вправду сошла с ума!» – вдруг подумалось Владимиру. Он со страхом смотрел на её лицо, перекошенное кривой улыбкой, на её движения, ловил её взгляды и убеждался, что перед ним действительно сумасшедшая! И вдруг танцующая девушка как-то неловко повернулась, посмотрела на своего мучителя, растерянно наблюдавшего за ней, и упала замертво. Корфа окружила вязкая, тяжёлая тишина, не позволяющая вдохнуть и вызывающая почти физическую боль. Она умерла. Умерла! Над её телом на сцене плакала мать, подруги опустили головы, а невольный убийца стоял на коленях, будто это могло помочь! Он обнимал и тормошил её, старясь поднять, рыдая и прижимая худенькое недвижимое тело к своей груди. Владимир смотрел на них и понимал, что у него нет сил вдохнуть. И в этот момент быстро закрылся занавес, отрезая разыгравшуюся трагедию от замерших зрителей. Несколько секунд стояла мертвая, напряженная тишина, а потом зал встал и взорвался аплодисментами!       Владимир тоже поднялся и наконец-то сделал вдох. Тётя Варя рыдала в углу ложи, уткнувшись в плечо Андрея Петровича, который что-то тихо бормотал и постоянно поправлял очки, Лиза закусила губу и напряжённо сжимала кулачки. И только Долгорукие-старшие сохраняли подобие спокойствия, крепко держась за руки.       Между тем народ потянулся в фойе, в соседней ложе кто-то громко и увлеченно говорил на итальянском, отчаянно жестикулируя и произнося что-то взахлеб, но Владимир слышал только окончания проглатываемых слов «-иссимо, - иссимо, -иссимо!» Он опустился на стул и прикрыл глаза. А ведь это просто танец! Красивый, захватывающий, берущий за душу, но танец! Так почему он испугался за неё? Почему не спускал глаз с этой проклятой шпаги, боясь, что Аня может пораниться? Почему был готов броситься на сцену и удавить этого графа? Лизиного мужа. Почему так страшно? Страшно за неё? Корф глубоко вдохнул и откинулся на спинку стула.       - Владимир Иванович, не хотите ли выйти в фойе? Пройтись?       Глубокий голос Петра Михайловича вернул его в реальность. Он отрицательно помотал головой. Долгорукий усмехнулся и шёпотом произнёс:       - Помогите мне вывести Машеньку и Лизу, боюсь, что Анютка доведёт их обеих до инфаркта.       Корф улыбнулся и поднялся, мягко коснувшись стиснутого кулачка Лизы. Она вздрогнула, повернулась к нему и облегчённо выдохнула.       - Лиза, пойдёмте немного погуляем. Заодно послушаем, что говорят зрители. Ане это будет интересно, – краем глаза он увидел довольную улыбку Петра Михайловича, который склонился к жене и что-то прошептал ей на ухо. Мария Алексеевна подняла на него глаза и как-то измученно уткнулась лбом ему в плечо, затем встала и взяла мужа под руку. Они медленно вышли из ложи, оставив всхлипывающую тетю Варю и Андрея Петровича, успокаивающего её легкими прикосновениями к круглому плечу.       Они стояли перед высоким окном и Лиза как-то натянуто улыбалась.       - Знаете, Владимир, а ведь я почти ненавидела Мишу, когда он обманул Аню. Представляете? Я забыла о том, что передо мною актёры, а ведь это моя сестра и муж. Я тоже чуть не сошла с ума вместе с Аней, – она вскинула на него глаза и кивнула головой, прикрывая ладошкой рот, будто сказала что-то страшное. – А что пережила мама, я даже боюсь себе представить, правда! Она всегда чувствовала себя виноватой перед Анютой. Наверное за то, что Аня рано стала самостоятельной, когда уехала в балетное училище. Я-то всегда была рядом, училась в нашей консерватории, а Аня была далеко. И одна. Как вы думаете?       - Лиза, Аня прекрасная актриса и чудный человек. И это нормально, что вы все так переживаете за неё и её героиню. Мне, скажем прямо, тоже было не по себе от заключительной сцены. Ребята здорово танцевали и играли свои роли. Они не просто танцовщики, они драматические актёры! Но вы должны быть сильной, Лиза!       - Для чего?       - Для второго акта. Поверьте, если Аня и Миша будут продолжать в том же ключе, нам предстоит пережить страшные вещи.       Лиза вскинула на него глаза и смущённо улыбнулась.       - А вы правы. Хотя в детстве это я ходила на спор на кладбище, – она вдруг широко улыбнулась и облегчённо выдохнула: – Но сегодня вечером я всё-таки задам Мишке трёпку! За мои несчастные нэрвы! А потом ещё мама добавит на десерт, – и они дружно рассмеялись.       Вскоре прозвучал первый звонок, напоминая об окончании антракта, и зрители потянулись в зал, обсуждая спектакль и восторженно делясь впечатлениями.       Она стояла на краю могилы, прижимая к своей груди букет цветов. За её спиной в полутьме ночи виднелся крест. Она в последнем жесте подняла руки и стала медленно погружаться в землю. Владимир сглотнул, ежесекундно напоминая себе, что это спектакль, просто танец, что прозвучит финальная кода и Анечка появится на сцене. Живая и здоровая. Но в голове билась строчка из какого-то древнего текста о матери-сырой земле, что крепко держит и не отпускает на свободу своих пленников. Граф упал возле могилы, в которой навсегда исчезла весёлая любящая девушка, спасшая своей любовью негодяя, обманувшего её. Он поднялся и с первыми лучами солнца, окрасившими в розовый цвет пространство на заднем плане, скрылся в полутьме кулис. Всё кончилось. Занавес медленно закрывал сцену, а зал молчал.       Владимир посмотрел на сидящих в ложе. Тётя Варя рыдала, прикрыв лицо многострадальным носовым платком, Андрей Петрович лихорадочно тёр нос, поправляя очки, стараясь не поднимать голову. Лиза смотрела на сцену огромными глазами, вцепившись в парапет ложи побелевшими пальцами. Долгорукие все также молча смотрели на сцену, высоко держа головы, только ладонь Марии Алексеевны напряженно сжалась в кулачок, нежно прикрытый пальцами мужа.       Владимир бросил взгляд на красный, вышитый золотом бархат занавеса, и тут началось что-то неописуемое. Зал кричал, свистел, аплодировал, молодые люди на верхних ярусах сначала вразнобой, а потом слаженно и громко начали скандировать «Платонова! Платонова!» На сцену полетели цветы, какие-то официально одетые люди выносили корзины и огромные букеты, раздались крики «Бис! Браво! Брависсимо!», в соседей ложе кто-то перегнулся через ограждение и громко по-итальянски кричал «Беллиссимо! Платонова, браво!» И в этот момент Мария Алексеевна вдруг повернула своё лицо к Петру Михайловичу и заплакала. Громко, пряча слёзы на плече мужа, который крепко обнимал её и гладил по голове. Тётя Варя, у которой сразу высохли слёзы, всплеснула пухлыми руками и бросилась к Долгоруким, обнимая их и что-то лихорадочно шепча Марии Алексеевне на ухо. Та внезапно успокоилась, уставившись на окружающих мокрыми глазами, и уверенно кивнула головой. Лиза широко улыбалась и не отрываясь смотрела на сцену, где медленно раздвигались бархатные полотнища. Казалось, что большего шума представить себе уже невозможно, но когда на сцену выбежали Аня и Миша в сопровождении кордебалета, зал просто взревел! Владимир смотрел на счастливо улыбающуюся Аню и чувствовал, как непонятная ему самому гордость распирала его изнутри.       Миша наклонился к краю сцены, поднял красивый букет нежных молочных роз и плавно протянул его своей партнерше. Анна взяла цветы и присела в глубоком поклоне, замерев, как хрупкая фарфоровая статуэтка. Владимир видел, как стучит оркестр смычками по пюпитрам, как аплодирует дядя Андрей своей дирижёрской палочкой, прижимая другую руку к груди, как покрывают сцену летящие цветы, как Анна поднялась, медленно отступила назад и склонилась в поклоне. Потом бросила взгляд на дядю Андрея, переглянулась с Мишей, быстро подошла к краю сцены и положила букет. Зрители, понявшие, что сейчас солисты будут бисировать, зааплодировали ещё громче. Сквозь шум, гам и свист по залу потекла дивная мелодия, и дядя Андрей кивнул в сторону сцены. И опять Аня летала по сцене, повинуясь сильным Мишиным рукам, просила о жизни для своего возлюбленного, закрывая его собой и вымаливая его свободу и будущее. Замирала и медленно взлетала вверх, покоряясь судьбе. И опять умирала, одарив любимого своим светом. Владимир слышал тихое постукивание пуантов, как биение сердца юной Жизели, видел её опущенную голову и поникшие плечи и молился только об одном, чтобы скорее зазвучали аплодисменты, напоминая, что это только сказка великого композитора, что всё это закончится и Аня вернется.       - А разве вы не пойдете за кулисы?       - Нет, Владимир, я не думаю, что это будет правильно. Тем более, что Лиза уже пошла к ним.       - Послушайте меня, Мария Алексеевна! Я прошу… я умоляю вас об этом. Поверьте, она будет счастлива!       Долгорукие переглянулись, и Пётр Михайлович утвердительно кивнул. Они вышли из ложи, слушая восторги покидающих театр зрителей, смех и возгласы, подошли к большой двери, на которой виднелась надпись, священная для каждого артиста. «Сцена». Пётр Михайлович толкнул дверь и их накрыли громкий смех, крики артистов, перемешанные с неповторимым ароматом грима, теплом человеческих тел и летящим запахом цветов.       Посреди толпы стояла миниатюрная Анна и, крутя головой, принимала поздравления, прижимая к груди всё тот же букет из молочно-белых роз. Её светлые волосы чуть выбились из прически на затылке, закручиваясь в тугие колечки, и Владимиру вдруг захотелось прикоснуться губами к её хрупкой шее и сильно прижать Аню к себе, убеждаясь, что она живая, что она здесь, что страшная сказка закончилась.       Аня внезапно повернулась, поймала его взгляд и несмело улыбнулась. Потом её глаза расширились и она громко закричала:       - Мама! Мамочка! – и побежала им навстречу, отдав букет Михаилу. Она со всего размаха ткнулась в Марию Алексеевну, оказавшись ниже её почти на голову. Долгорукая обняла дочь, прижала её к себе и потёрлась щекой об Анину макушку. Потом отстранилась и заглянула дочери в лицо.       - Анечка, девочка, мы гордимся тобой! Ты умница! – она поцеловала дочь в лоб и посмотрела на мужа.       Пётр Михайлович кивнул и шагнул вперёд. Аня спряталась в его объятиях, обхватив его руками и тихо прошептала:       - Папа… – потом вдруг резко повернулась в сторону и закричала: – Мишка! Мишка, поди сюда!       Через плотное человеческое кольцо к ним подошли улыбающийся Михаил и заплаканная Лиза. Мишка обнял жену и с усталой улыбкой на лице кивнул Долгоруким. Пётр Михайлович, обнимая Аню, протянул руку зятю и удовлетворённо кивнул, пожимая его ладонь, Мария Алексеевна шагнула вперёд и поцеловала Михаила в щеку. Лиза прижалась к мужу и он уткнулся носом в её волосы.       - Анечка, нам пора. Мы едем домой, а вы дождитесь дядю Андрея и приезжайте как можно скорее. Варя уже убежала готовить праздничный стол.       Анна кивнула и вопросительно уставилась на Владимира. Тот неопределенно пожал плечами и вопросительно посмотрел на Долгоруких и Репниных, давая понять, что сам он отсюда не уйдёт. Аня улыбнулась и прошептала:       - Мы быстро, пойдём?