Три взгляда Владимира Корфа, или любви все возрасты...

      Владимир потёр лицо. Устал. Поднял голову и огляделся. Однако поздно уже, в читальном зале он остался один. Пора домой. У отца сегодня пары тоже допоздна, потом наверняка студентов будет полон дом. Поначалу они его забавляли, но после того, как одна из этих восторженных девиц якобы по ошибке ворвалась к нему в комнату, Владимир решительно поставил вопрос ребром - либо студенты сидят в гостиной отца, либо их вообще не должно быть в их доме. Он встал и кивнул дежурной.       - Владимир Иванович, на завтра вам что приготовить?       - Спасибо, Таня, но завтра меня пригласили в театр.       - Это здорово! И вам пойдет на пользу.       Корф усмехнулся и приподнял бровь, наблюдая, как ловко молоденькая девушка собирает книги.       - Вы меня простите, но вы так лишитесь здоровья. Нельзя так работать! Вам нужен отдых!       - И откуда вы всё знаете?       - Никита рассказал.       - Никита? Какой Никита?       - Мой жених, – Таня смутилась и подняла глаза. – Он у вас на кафедре работает.       - Хворостов? Таня, что же вы молчали? Почему не выгнали меня взашей раньше? Ведь он сегодня такие планы строил на вечер, а уже так поздно!       - Ничего, он терпеливый – подождёт.       Владимир посмотрел на счастливую девушку и глубоко вдохнул.       - Тань, если я виноват, то предлагаю свою помощь. Давайте тележку, я помогу довести её до хранилища.       Таня вприпрыжку побежала по пустому залу, её легкие шаги гулко отдавались в полутёмных углах огромного читального зала. «Как стрекоза…» Владимир на миг опустил веки, чтобы увидеть тень Ани, и начал быстро собирать книги. Вскоре появилась Таня с большой диковинной тележкой для книг, они споро погрузили бесценный груз и вместе зашагали к лифту.       Владимир вышел на крыльцо, вдохнул уже прохладный воздух и запахнул пальто. Осень. Уже поздняя осень, быстро темнеет, ветер постепенно приобретает северное холодное дыхание, по утрам лужицы иногда покрываются хрупким ледком. Скоро зима. Как быстро пронеслось время. Как медленно оно течёт. Особенно вечерами, когда из отцовской половины слышны взрывы хохота и молодые задорные голоса, а он сидит один, всегда один и ждёт. Ждёт ночи, чтобы увидеть во сне Аню. Ведь для чего нам даны сны? Сны нужны для того, чтобы хоть немножко побыть с тем, кого нет рядом.       Владимир сел в машину, завёл мотор и откинулся на кожаное сидение. И опять увидел Аню, которая стояла на балконе и смотрела на него. Она ничего не говорила, не плакала, не улыбалась, она просто смотрела на него и отрицательно качала головой. Когда он сказал, что будет звонить. И тихо, но твёрдо сказала: «Прощай, Владимир». Тётя Варя хлюпала носом и вытирала глаза полотенцем, Пётр Михайлович и дядя Андрей крепко пожали ему руки и обняли на прощание. Мария Алексеевна улыбалась и в последний момент сунула ему в руки корзинку с ароматной клубникой. Они все долго махали руками, пока он садился в такси вместе с «баг'ажом». И только Аня молча скрылась в своей комнате.       Сутки в поезде чуть не лишили Владимира рассудка, а дома его ждало ещё одно известие. Анна согласилась подписать контракт с итальянским импресарио, который специально приехал на премьеру «Жизели», чтобы своими глазами увидеть «южную принцессу», что полгода назад покорила Париж. Своё место примы она уступала другой балерине, Полине, кажется, что в тот знаменательный вечер танцевала роль Мирты – королевы виллис. Когда Владимир вспоминал спектакль и громкие крики из соседней ложи, он жалел только об одном, что этот итальянец не вывалился и… не сломал себе шею! Михаил поехать вместе с Аней не захотел – Лиза ждала малыша.       Он открыл глаза и медленно вырулил со стоянки, успев краем глаза увидеть целующихся Таню и Никиту. Счастливых и влюблённых.       Вечером он надел костюм, повязал галстук и пошёл к отцу. В гостиной собралось много людей. Владимир увидел Александра Христофоровича и с улыбкой подошёл к любимому дяде.       - Володька, привет! Ты чего такой хмурый? Улыбайся, жизнь прекрасна!       Владимир улыбнулся и поинтересовался:       - Дядюшка, а когда твои балбесы будут на занятия вовремя приходить?       - Володька, не бурчи! Ты же понимаешь, что для моих балбесов главное – это театр, а всё остальное прилагается.       Корф покачал головой:       - Ты им передай, что экзамен по истории тоже прилагается.       - А ты сатрап, Корф! Посмотри на своего отца! Он же помолодел лет на -дцать, как начал обучать молодёжь.       - А я, дядюшка, ещё не совсем старик, чтобы так кардинально помолодеть.       Его дядя, знаменитый режиссёр и педагог Бенкендорф, обиженно поднял брови и заорал:       - Иван! Твой негодный сын, мой племянник, назвал меня… Меня, представляешь? Назвал меня стариком!       - Александр, – моментально раздался глухой голос отца, – это твой племянник, ты и разбирайся!       - Нормально, – кивнул Бенкендорф и круто изменил тему. – Володь, мне надо завтра заехать к Романову в театр, поговорить о стажировке моих, как ты сказал, балбесов. Мне бы хотелось, чтобы ты поехал со мной. Романов очень тебя любит, интересуется, как ты да что, поехали, мой мальчик? И ты развеешься, и Николай порадуется…       - И тебе польза, не так ли?       - Да, – ничуть не смутившись ответил Бенкендорф.       - Дядюшка, я вообще-то завтра на спектакль приглашен к Николаю Павловичу.       - Да? – обрадовался Александр Христофорович. – Это ж здорово! Вот перед первым действием и пойдем. Он завтра весь занятый будет, слушать будет вполуха, мы с тобой его быстро обработаем и потом глянем на его пташек!       Он протянул руку и вопросительно уставился на племянника. Владимир, который хорошо знал характер своего дяди, пожал руку в ответ, после чего взял бокал с шампанским и пошел в дальний угол. Вскоре все расселись и по дому полилась прекрасная музыка Чайковского.       Александр Христофорович вышел из машины, кряхтя и кутаясь в тёплое пальто. Владимир подождал, пока дядя придёт в себя на пронизывающем ветру.       - Фу, ну и погодка! В такую погоду нормальные люди дома сидят, а не таскаются чёрти где, – бурчал он, поднимаясь по ступенькам служебного входа в театр. – Ещё и ступеньки сделали высокими! Это специально, чтобы добрые люди к ним не попали. А всё почему? Потому что не признают ничего нового, только классику им подавай! А как танцор будет развиваться… – он сделал паузу и кивнул улыбающемуся охраннику: – Здоров, Степан! Директор твой на месте?       - Так точно, Александр Христофорович!       - Ты того, бросай эти свои штучки, а то пожалуюсь на тебя Романову – он тебя и уволит, понял?       - Неа, – расплылся в широкой улыбке Степан, – не уволит, Александр Христофорович!       - Это почему, скажи на милость?       Степан оглянулся и пристально посмотрел на Корфа. Бенкендорф махнул рукой, мол, со мной это, говори, и подставил ухо для того, чтобы услышать страшную Степанову тайну.       - Потому что вы ему ничего не скажете, – драматическим шёпотом произнёс Степан.       Бенкендорф выпрямился, крякнул и строго посмотрел на охранника, на которого этот строгий взгляд подействовал, как на кота сметана. Он взял под козырёк и щёлкнул каблуками.       - Шельма! Шельма, как есть! – сделал вывод Александр Христофорович и пошёл вглубь темного коридорчика. Затем резко обернулся и спросил: – А как мама-то, Стёп? Подошло лекарство?       Молодой человек кивнул и слегка склонил голову.       - Всё в порядке, ей уже лучше, велела кланяться вам при встрече и в гости всё зовет на пироги.       - Зайду, обязательно зайду. А ты что же?       - Так всё. Последний курс. Потом пойду детишек учить.       - Детишек – это хорошо. Ну, бывай.       Он шёл по служебным помещениям, нигде не останавливаясь, уворачиваясь от снующих туда-сюда молоденьких девочек в белоснежных пачках, которые почтительно здоровались и чуть кланялись ему.       - Дядя, это что, все твои?       - Пташки, – с гордостью произнёс Бенкендорф. – Конечно, мои. Я что, даром их в балетном через все муки ада провёл? Хоть я им не танцульки всякие преподавал, но отличить алмазики от булыжников могу. Так что мои. Девочки все мои любимые.       - Так уж и все?       - Все, Володька, все. Я могу забыть их танцы на выпускном, но их слёзы на занятиях и у массажистов забыть не смогу никогда.       За разговорами они дошли до крыла администрации и услышали возмущённый мужской вопль:       - До гастролей в Финляндии осталось три месяца, отец! Где ты за это время найдёшь приму и как её ввести в спектакли? – и на них вылетел красивый молодой человек в короткой курточке и белом трико.       - О, Саня! Чего орём?       - Привет, дядя Саш! Володька, рад, – молодой человек, который оказался сыном директора и ведущим танцором Александром Романовым, протянул ладонь и крепко пожал руки гостям. – Проблемы у нас, собственно, как всегда! У нас примы нет! А в марте гастроли в Финляндии, правда, пап?       Он круто повернулся и быстро скрылся в путанице служебных коридоров. Бенкендорф пожал плечами и смело вошел к дверь кабинета директора театра, кивком головы приглашая племянника следовать за собой.       - Пришла беда – отворяй ворота, – раздалось из-под стола, что стоял чуть в углу, освобождая середину большой комнаты. – Ты чего припёрся, старый хрыч? Опять будешь о своих балбесах просить?       - Кто? Я? Ты, Николай, посмотри, кого я тебе привёл, а потом бурчи, как старый пылесос!       Из-под широкого стола, заваленного бумагами, афишами, кусками ткани и розовыми пуантами, появился немолодой, но красивый мужчина и с интересом посмотрел на пришедших. По мере узнавания его хмурое лицо осветилось искренней улыбкой.       - Володя! Как я рад, поверь! Ты совсем уж дорогу к нам забыл, жена вот обижается, всё спрашивает – где ты да что с тобой. А что я ей сказать могу? – бурча, он подошел к Корфу и крепко обнял, похлопывая по плечу, потом отстранился и широким жестом указал ему на кожаный диван, где сидел ещё один седовласый мужчина.       - Сергей, глянь! Ванин Володя! И когда только наши дети успели вырасти? - он вздохнул и бросил через плечо Бенкендорфу: - Проходи уж, чего встал, статуй!       Все уселись и замолкли. Бенкендорф закинул ногу на ногу и рассматривал лепнину на потолке с таким интересом, будто в этом знакомом до каждой пылинки кабинете появился впервые.       Романов сложил руки на столе и хмуро уставился на молчащего старинного друга. Потом подпёр кулаком щёку и громко вздохнул.       - Слышь, Володь, а ты случаем не в курсе – чего этому музейному экспонату понадобилось в моём театре?       - В курсе, Николай Павлович, он своих балбесов к вам на стажировку хочет устроить.       - Чтобы они опять не делом занимались, а девочек моих рассматривали, да? Ну почему во всем городе не нашлось другого парня, что мне подсунула судьба на заре моей туманной юности, когда я на той проклятой лестнице в оперном чуть не убился?       - Потому что надо было под ноги смотреть! – отрезал Александр Христофорович и уже мягче спросил: – Николай, я пришлю своих, да?       Романов вдохнул и утвердительно кивнул головой, потом взъерошил волосы, отчего стал похож на печального ёжика, и тихо сказал:       - Что делать-то, мужики? У Калиновской контракт заканчивается в декабре, а продлевать она его не собирается! А у меня весь репертуар на приму замешан. Где я подобную балерину найду? Саня мой прав, он без партнёрши остаётся, театр без примы, а гастроли никто не отменял! Что делать – ума не приложу, хоть сам танцуй!       Несмотря на серьезность положения, мужчины сначала скрываясь, а потом открыто заулыбались, а сидящий в углу дивана Сергей Степанович Оболенский, ректор балетного училища, фыркнул и тихо заскулил, пытаясь не рассмеяться в голос, дабы не обидеть друга.       Романов грозно нахмурил брови и сердито уставился на смеющихся гостей. Потом махнул рукой, как бы говоря – нашёл кому жаловаться, и сам улыбнулся, представив себя в балетной пачке.       - Хорош ржать, кони!       В этот момент зазвенел телефон, Романов поднял ладонь, призывая всех к тишине, откашлялся и взял трубку.       - Я слушаю… Добрый день, Машенька… Нет, он к спектаклю готовится… Конечно, передам… До свидания, Машенька, – быстро кинул трубку на рычаги и выдохнул. Потом гордо оглядел сидящих мужчин и игриво приподнял брови: – Невестка, между прочим. Это вам не фунт изюму, а целых два пуда! А скоро у меня внуки пойдут, м-м-м, а вы, старые хрычи, будете мне завидовать! – и вдруг показал язык. Тут уж все громко рассмеялись и одновременно заговорили, вопросы посыпались один за другим, все потянулись к горячему кофейнику, зазвенели чашки и наконец раздался голос Сергея Степановича:       - Николай, а что за история у тебя с Калиновской? Что её не устраивает?       - Да все её устраивало, Серёжа, только она летом в отпуск ездила домой, в Варшаву, там ей золотые горы наобещали, вот она и не хочет контракт с нами продлевать. Нет, чисто по-человечески я ее понимаю – родной город, театр, в котором она девчонкой в кордебалете начинала, а сейчас она туда примой возвращается. Только мне-то что делать?       - На её место никого нет?       Романов покачал головой:       - Есть несколько солисток, но ни одна не потянет такой репертуар самостоятельно. Тут нужна такая, чтобы все нагрузки выдержала, и чтобы с Сашкой сработалась. Вот Ольга – прекрасная балерина, но согласитесь, слишком высокая. Она на пуантах выше Сани получается, а ему бы такую маленькую, нежную девочку килограмм на пятьдесят с минусом.       Владимир вздрогнул и увидел вдруг Аню, сидящую в плетённом кресле, закинувшую ножки на столик.       - Ты чего, Володь, вздрагиваешь-то?       - Да ничего, Николай Павлович, так, вспомнилось просто.       Трое друзей переглянулись и дружно уставились на Корфа. Владимир перевёл взгляд с одного на другого и тихо спросил:       - А в чём дело-то?       - А дело в том, что ты не просто так вздрогнул, – весело проговорил Бенкендорф, – а ну, давай рассказывай. Что ты скрываешь от нас? Кто она такая, что заставила Корфа вздрагивать? Что за красавица? Выкладывай!       - А не поздно ли вам интересоваться красавицами?       Романов замер с полупустой чашкой в руках, Бенкендорф округлил рот, Оболенский поднял брови и удивлённо уставился на Корфа.       - Мужики, – вкрадчиво произнёс Романов, – мне одному сейчас показалось, или нас обозвали стариками? Не кажется ли вам, что этот пацан, которого никто не приглашал, немного лишнего наговорил? Ты, негодный мальчишка, ты хоть знаешь, сколько нам лет?       - Думаю, что 150 на троих, как минимум, – ничуть не смутившись, быстро ответил улыбающийся Владимир.       - Считатель!       - Математик!       - Алгеброид!       Последнее сказал Оболенский, после чего все повернули к нему головы и теперь уже уставились на него. Тот пожал плечами и развел руками, как бы оправдываясь, и вслед за этим раздался взрыв хохота.       - Тут Володька прав, нам даже больше. И все же, кто она, Владимир? Неужели кто-то из папеньких див сумел растопить твоё ледяное сердце?       - Нет, папины студентки девушки хорошие, но не по мне…       - Тогда это кто-то из южных знойных красавиц, а? Эх, были когда-то и мы рысаками! – мечтательно протянул Бенкендорф. – Помните? Море, солнце, ночи, звёзды, глаза эти огромные почти черные, талия – ох! Шея – м-м-м! Ножки – боже мой! А как готовила, как готовила!       Романов и Оболенский замерли с раскрытыми ртами и затуманенными взглядами. Оболенский вдруг поводил руками в воздухе, изображая нечто зефирно-воздушное, потом резко опустил руки вниз и горько заметил:       - И все это богатство досталось этому прохвосту Забалуеву! Правда, он Вареньку, кажется, застолбил, ещё когда Машенька первенца родила, да?       - Это точно! Бегал всё к ней на дежурства, подлец! Вот и увёл такую потрясающую женщину! А когда девчонки родились, вообще долго не думал – умыкнул, как лихой гусар, и привет!       - Нег'одяй! – под общий вздох закончил Романов.       Владимир непонимающе посмотрел на старых друзей и тихо спросил:       - Это вы о ком сейчас?       - О Вареньке, конечно, о ком ещё?       Владимир усмехнулся и опустил глаза.       - Ты чего смеёшься?       - Да так, просто из всего вышеперечисленного осталось только последнее. Готовит она действительно чудесно. Всё остальное несколько… округлилось.       - А… – Оболенский помолчал, но потом удивлённо и с болью спросил: – А что, Андрея нет?       - Что вы, что вы, Сергей Степанович, жив и относительно здоров, сердечко иногда пошаливает.       Все облегченно выдохнули. Бенкендорф усмехнулся, мечтательно прикрыв глаза, и поинтересовался:       - А что остальные?       - Мария Алексеевна и Лиза поют у Петра Михайловича в театре, Андрей Петрович, – мужчины одновременно улыбнулись, – солист филармонии. Лиза вот замуж вышла, ребенка они с Мишкой ждут.       Романов вопросительно уставился на Оболенского:       - Ты чего молчал-то? Твой племянник папой будет, а мы не в курсе?       Оболенский с довольной улыбкой махнул рукой.       - Дядя Андрей оперным оркестром руководит, тётя Варя дом держит в ежовых рукавицах.       - А Анечка? – спросил Бенкендорф. – Прима, наверное, такая талантливая девочка недолго в статистах должна ходить? Наверняка весь репертуар на ней, да?       - А Аня не работает там, она уехала.       Сказать, что последнее Володино заявление сделало весь этот вечер, это не сказать ничего. Все уставились на Корфа, потом переглянулись, потом недоверчиво усмехнулись и Оболенский спросил:       - Володя, ты ничего не путаешь? Как Аня могла уехать, если она рвалась домой, в родной театр так, что отказалась от предложений ведущих балетмейстеров? Да и Сергей её ждал, они же такая пара были! Непонятно только, почему Миша в Париж ездил.       - А Сергея тоже нет.       - Они вместе что ли куда укатили?       - Нет.       Бенкендофр, который напряжённо слушал этот разговор, вдруг ударил ладонью об стол и сурово сказал:       - Так, хватит тут загадками говорить. Рассказывай, что произошло! Всё-таки Петя с Машей, да и Андрей с Варенькой, нам не чужие. Ещё студентами вместе куролесили. Выкладывай. И желательно подробно.       Владимир пожал плечами и продолжил:       - Аня с Сергеем танцевали вместе, были парой, готовились к конкурсу в Париже, но потом он уехал в Польшу, особо ничего не говоря, будто бы там ему хорошие условия предложили. Аня поехала на конкурс с Михаилом, после чего они стали ведущей парой. А летом ей контракт предложили в Италии. Вот и всё.       - Хм, а Мишка мне ничего не говорил! – Оболенский задумался, потом прищурил глаза и посмотрел на Владимира: – А всё ли ты нам рассказал, Володя?       Владимир встал и подошёл к окну, за которым медленно опускался вечер.       - Я не мог остаться там, Анна не могла поехать сюда. Это всё.       За его спиной стояла оглушающая тишина. Он повернулся и увидел три пары глаз, что рассматривали его. Первым прервал молчание Романов.       - Ты знаешь, где она? Что за условия контракта? На сколько?       - Она в Милане, на все остальные вопросы у меня ответов нет, Николай Павлович.       - Понятно. Сергей, ты когда в Милан собираешься?       - Через неделю. Сезон, как всегда, открывается 7 декабря, ничего не изменилось. «Щелкунчик». Но программу я ещё не видел.       - Сережа, Аню надо к нам перетаскивать! Ты вспомни её «Лебедя» на выпускном? Если она уже тогда так танцевала, то за эти три года её мастерство могло подняться до уровня ведущих прим. К тому же она маленькая, нежная, с Сашкой идеально смотреться будут!       - Хорошо, попробую.       - Мужики, третий звонок, нас сейчас в ложу не пустят!       Громкий крик Бенкендорфа вернул друзей на грешную землю и они бегом, задевая углы и поминутно извиняясь перед расступающимися молоденькими балеринами, побежали в служебную ложу, чтобы насладиться бессмертным шедевром русского гения.