Три взгляда Владимира Корфа, или любви все возрасты...

      Самолет натужно взревел в последний раз, затих и замер. В иллюминаторы ярко светило южное солнышко. Владимир улыбнулся и повернул голову к Сергею Степановичу.       - Какое яркое солнце! Совершенная противоположность нашим северным широтам.       - Я тоже удивлён, потому как впервые за последние десять лет я вижу здешнее небо. Как не прилечу, обязательно дождь со снегом. Так, пошли, что ли?       Они попрощались с красавицами-стюардессами, медленно спустились по трапу, вышли к зданию аэропорта.       - А сколько еще до Милана? – тихо спросил Владимир.       Он с трудом уговорил и Оболенского, и своего дядю разрешить поехать ему на открытие сезона в знаменитый итальянский театр. В тот поздний вечер, после их разговора и спектакля, Бенкендорф пригласил его к себе в свой холостяцкий дом и заставил рассказать всё. Потом долго думал, и в конце концов обругал любимого племянника «диким ослом» за фразу - «а зачем мне женщина, что не захотела уехать со мной, а бросилась за славой по европам?» После долго с кем-то разговаривал по телефону, объяснял, уговаривал, требовал и всё-таки добился этой поездки. Оболенский был не в восторге, но когда Владимир клятвенно его заверил, что «хвостом не будет», подобрел и милостиво кивнул головой.       - До Милана, Володя, ещё с полсотни километров. А там в гостиницу, а вечером пойдём на пресс-конференцию. Они должны представить весь актёрский состав, огласить изменения в программе. Ты только губы не раскатывай, самих актёров там не будет! Но… можно будет узнать – что, где и когда, я поговорю с Оливьери, у него нюх на талантливых танцовщиц. И помни, ты ничего не должен делать самостоятельно.       Владимир кивнул, но Оболенский глубоко вдохнул, понимая, что его слова не возымели желаемого действия. Ну, что ж? Пусть всё идет своим чередом и пусть всё сбудется, иначе и быть не может!       Они сели в такси, и немолодой болтливый итальянец развлекал их всю дорогу своими рассказами о здешних красотах, о легендах, связанных со знаменитым театром и не менее знаменитой церковью.       Владимир вошёл в пустой зал и огляделся. Небольшой партер, множество лож, красный бархатный занавес с королевской короной. Он покрутил головой, старясь вспомнить ту ложу, из которой он в первый раз увидел Аню на сцене. Сегодня он будет сидеть в ложе господина Оливьери. Это был жест высочайшего расположения к своему русскому другу Сержу и его молодому спутнику. Владимир прочитал все доступные ему программы, газеты, посмотрел телевизор, пытаясь из вороха восторженно подаваемой информации поймать хоть имя, хоть намек на фамилию русской балерины, которая танцевала сегодня Фею Драже. Когда он удивленно поднял брови, синьор Оливьери с гордостью сказал, что считает лучшей исполнительницей этой роли гениальную Максимову и не представляет, что кто-то может станцевать эту роль лучше русских балерин, а потому сегодня на сцену выйдет русская девочка Ани, которая покорила всех своей работоспособностью, строгостью и красотой. На последнем слове Оливьери зажмурился, как сытый кот, и восторженно покачал головой. Владимир напрягся, сжал кулаки, и тут руководитель балетной школы грустно заметил, что он – увы! – стар для столь очаровательного создания, но его симпатии от этого не стали меньше. Они с Оболенским посмеялись, пошептались, вспоминая молодость, закатывая глаза и перебивая друг друга. А после спектакля их пообещали представить танцорам, учитывая, что сегодня на сцене прославленного театра будет танцевать их соотечественница.       Владимир весь день не находил себе места, поминутно поглядывая на часы, поправляя ленты на букете молочно-белых роз, которые специально заказал у портье. Как она? Как чувствует себя? Где живёт? Не болеет ли? Не скучает? Не устает? Что ест? Тётя Варя наверняка осталась бы недовольна её питанием, охала над её синяками, теребила бы Карлушу, ругала дядю Андрея. Владимир улыбнулся своим мыслям. И самое главное – как они встретятся? Захочет ли она говорить с ним? Простит ли она ему его последние слова, его малодушие и нерешительность? Поживём – увидим, как однажды сказал ему её отец. Он ещё раз бросил взгляд на закрытый занавес, за которым была другая жизнь, резко повернулся на каблуках и вышел.       Он смотрел на сцену и улыбался. Как не похожа эта игриво играющая глазками Фея на ту молоденькую девушку, что сошла с ума от любви. Её легкие движения, летящие прыжки, её фигурка в расшитой цветами пачке, напоминающая хрупкую хрустальную вазочку. И её блестящие глаза. Улыбка, звенящая музыка, будто колокольчики вторили её движениям. Ей аплодировали, а она улыбалась, не размыкая губ. И кланялась, низко опустив голову, будто боялась посмотреть в зал. И не увидеть родных лиц.       Владимир смотрел на сцену и вспоминал её, стоящую на узком балкончике и смотрящую в небо. Что она тогда попросила у Луны и падающей звезды? Сбылось ли её желание? Счастлива ли она?       И снова Аня летала по сцене, повинуясь крепким рукам своих партнёров, кланялась и улыбалась. И тут Владимир поймал себя на мысли, что в театре, который был полон публики, было сравнительно тихо. После каждого танца звучали вежливые аплодисменты, затем на сцену выходили участники следующей сцены, звучала музыка, тихо постукивали пуанты, но Владимир уже не видел танцовщиков – он смотрел на публику. Шелка, меха, блеск драгоценностей, аромат духов, перчатки и опять вежливые аплодисменты. Он вспомнил, что говорил ему дядя – билеты на открытие сезона в этот театр раскупаются за полгода. Их специально заказывают, развозя по всему миру, отсылая уведомления по электронной почте. А в родном театре Ани в дивном южном городе на окошечке театральной кассы была прикреплена небольшая бумажная табличка - «Билетов нет». И за этой фразой стоял гром аплодисментов и восторженный свист, овации и крики, огромное количество цветов и слёзы самих дорогих гостей. Там была душа и любовь.       Он опять вернулся к спектаклю. Роскошно, богато, всё сверкает и блестит, костюмы переливаются камнями, даже короны кордебалета нестерпимо поблескивали, бросая радужные блики на стены и декорации. И тут он вспомнил Аню и её костюм. Убранные в строгий пучок белокурые волосы, увенчанные маленькой диадемой, пушистая розовая пачка, расшитая цветами, два легких маленьких рукавчика на резиночках, которые развивались подобно крылышкам, белые колготочки и розовые пуанты. Она, исполнительница одной из главных партий, была скромна и строга. Будто не смогла принять ту показную роскошь другой страны, другого театра. Другого мира. И она здесь не останется. Он заберёт, увезёт, украдёт, если надо будет, но вернёт своей девочке искренность и любовь публики, которая живёт музыкой и пластикой, которая плачет и смеётся вместе с героями, которая кричит «браво» и в экстазе скандирует фамилии солистов. Которая чувствует совсем иначе, без наносного блеска и фальши. Которая умеет любить и не скрывает этого.       (Фредерик Оливьери – руководитель балетной школы театра Ла Скала.)       Александр Христофорович вышел из вагона и поёжился. Приезжайте к нам, на юга! Холодина жуткая! Ветер клонил голые деревья к земле, с неба сыпалось чёрт знает что – не то дождь, не то снег. Ни зги не видно, солнечный город!       - Дядя Саша, здравствуйте!       Бенкендорф оглянулся и расплылся в улыбке.       - Андрей, мой мальчик! Как же ты изменился, совсем взрослый!       Долгорукий смущённо опустил глаза.       - Пойдёмте быстрее, нас машина ждёт.       - Ну нет! – решительно остановился приехавший гость. – Во второй раз я на эту басню не куплюсь!       - Что вы, дядя Саш! Там Сэмэн ждёт, дядя Андрей… он не смог приехать, он в больнице.       Бенкендорф живо подхватил свой дорожный саквояж, Андрея под руку и почти бегом пустился к зданию вокзала. Проскочив его насквозь, не останавливаясь и особо не обращая внимания на недовольные крики и «сладкие» пожелания вслед, они выбежали на привокзальную площадь. Андрей покрутил головой в поисках знакомой Тойоты, но вдруг Бенкендорф дёрнул его за рукав тёплой куртки и потащил по грязному мокрому снегу куда-то в сторону.       - Сёма, – на ходу он раскланялся с молодым человеком, которого помнил по предыдущему приезду, – ты давай заводи свою «красавицу» и вези меня в больницу к дяде Андрею.       - Конечно, – печально протянул Семён, – но только, дядя Саш, «красавица» у дяди Андрея, а у меня так – «колымаг'а».       Он быстро завёл машину и уже через десять минут остановился у границы старого парка, где среди тёмных голых деревьев вырисовывались серые корпуса кардиологического центра.       Он шёл по коридору, не замечая удивлённых и заинтересованных взглядов. Остановился перед палатой, номер которой ему прокричала в спину молоденькая медсестричка, глубоко вдохнул и резко открыл дверь, широко улыбаясь и оглядываясь по сторонам.       - Ну вот, явился, – недовольно пробурчало серое тёплое одеяло. – Тебя кто звал, спрашивается?       Из-под одеяла медленно появилась сначала одна рука в тельняшке, потом вторая, а потом вынырнула голова, взъерошенная и недовольная.       - Ты чё припёрся-то?       Бенкендорф, абсолютно не огорошенный таким «сердечным» приёмом, снял пальто, схватил стул, громко грохнув его ножками об деревянный пол, уселся и задумчиво уставился в лицо друга.       - У меня к тебе дело, Андрей. Я за Анечкой приехал.       Взъерошенная голова печально отвернулась к окну, за которым в диком танце раскачивались мокрые ветки старого клёна, и дядя Андрей печально прошептал:       - Ты, Беня, опоздал. Нет Анечки, уехала она.       - Знаю. Я сейчас не об этом.       Забалуев резко повернулся, скривился и приложил ладонь к голове, усмиряя головокружение.       - А об чем?       - Я об том, – Александр Христофорович сделал паузу и шёпотом продолжил: – Помоги мне уговорить Машеньку и Петю, чтобы они отпустили Аню к Николаю. Понимаешь, Серёжка с Владимиром сейчас в Милане, Аню они в любом случае привезут обратно, но боюсь, что родители заартачатся – и всё.       Забалуев внимательно слушал друга и вдруг протянул ему руку и скомандовал:       - Руку дай! Помоги мне подняться, а то ноги затекли.       Он сел, поправил тельняшку и уставился на пустую бутылочку для капельницы.       - А ты уверен?       - В чём?       - Что Серёга сделает это?       - А ты куда свой музыкальный слух подевал? Я же тебе понятным языком сказал, что их двое – Серёга и Владимир.       Забалуев скосил глаза и недовольно хмыкнул. Как же! Владимир! Из-за него… Анечка вон куда укатила! И солнце погасло. И душа каждый день не на месте. И Варюша плачет, мокрые глаза прячет, чтобы он не увидел. А у него самого сердце останавливается, как вспоминает её в аэропорту. С погасшими глазёнками и грустной улыбкой. Пять месяцев, как их голубка уехала, пять месяцев!       - Ты, Андрей, на Володьку зла не держи. Они оба виноваты. Ну ты нас молодыми вспомни! Сколько дел наворотили, что до сих пор расхлёбываем. И они тоже - поссорились, так помирятся, разбежались, так прибегут обратно. А у Николая место примы скоро освобождается. Отдайте нам Аню, а?       Дядя Андрей качал головой, сложив губы трубочкой, незаметно для себя дирижируя пальцами и прислушиваясь в бравурной мелодии марша, что грохотала у него в голове вместе с радостью и повышенным давлением.       - А чё так? Хто там у него такой борзый, шо такое место решил пох… оставить?       - Есть у него девочка, но она полячка, понимаешь? Скоро контракт заканчивается и она решила домой возвратиться.       - Уж не в Варшаву ли? - ехидненько протянул дядя Андрей. – Там прям место заколдованное, мёдом намазанное, перьями присыпанное. Она когда сваливать собирается?       По мере того, как Забалуев задавал свои вопросы и говорил всё громче и громче, улыбка Бенкендорфа становилась всё шире и шире. На что он сразу получил недовольное хмыканье и строгий выговор:       - Ты того, рот-то особо не разевай, я ещё ничего тебе не обещал! Мне с женой посоветоваться надо!       - Так кто же против? И когда советоваться будешь?       - Прям щас и буду, – прислушиваясь к шуму в коридоре, проговорил дядя Андрей, лихо запрыгивая под одеяло и укрываясь по самый подбородок. – Ты того, молчи тока! А то щас живо назад в свои столицы отправишься!       В этот миг в палату влетела запыхавшаяся тётя Варя, сердито осматривая палату и громко сопя от негодования. Она сдёрнула со своей головы тончайший пуховый платок, обнажая корону из светлых волос, и уставилась на Бенкендорфа, сверкая глазами.       - Это шо такое, а? Вы дадите человеку спокойно поболеть, а? Ни дня не дадут отдохнуть! Шо за люди!       Александр Христофорович встал, положил руки на плечи своей несбывшейся любви и надежды и тихо прошептал:       - Варенька… Красавица ты моя…       Варвара замолчала, прищурила глаза и внимательно всмотрелась в лицо нежданного гостя.       - Саша? Ты ли это? Сашенька!       Она прижималась к нему, обнимая за плечи и поминутно заглядывая в глаза, плакала и вздыхала, пыталась что-то говорить и захлебывалась своими словами, слезами и эмоциями. Бенкендорф прижимал её пухлое тело к себе, гладил по волосам, по щекам, покачивал и всё повторял: «Варенька… Варенька…» Дядя Андрей полусидел на кровати и с гордостью смотрел на эту сцену. Ха-ха, фигушки вам, столичные штучки! Варенька моя – и точка!       Скоро они успокоились, вытерли слёзы, высморкались в салфетки, заботливо сунутые им Забалуевым, и сели. Александр Христофорович на стул, Варя на кровать к Андрею.       - Саш, – сквозь всхлипывания начала Варвара, – а шо произошло, шо ты к нам приехал?       - А он, Варюша, за Анечкой нашей приехал.       Варя опять подозрительно засопела, но Бенкендорф её успокоил:       - Варь, ты только не переживай, но Анечку скоро домой привезут.       - Ког'да? Андрейка, ты слишишь? Девочка наша вернётся, г'олубка!       - Нет, Варя, он хочет нашу Анечку забрать к Николаю в театр. Так ведь, да?       Бенкендорф кивнул, поймав себя на мысли, что сейчас в эту минуту он может лишиться двух замечательных друзей. Они искренне любили свою семью, всех без исключения, потому так тяжело переживали Анин отъезд.       - Это шо? Ты таки приехал сюда с этим недостойным предложением? Саша, мы Анечку уже полгода не видели, а ты тут являешься и заявляешь, шо она вообше уедет!       - Варя, Варя! Ну что значит «вообше»? Два часа самолётом или полтора дня поездом!       - Сколько? – Варя схватилась за сердце и закатила глаза. Оба мужчины наклонились в её сторону, испугавшись за её здоровье, но она вдруг посмотрела на потолок и спокойно спросила: – Ты хочешь сказать, шо за г'раницу ей ехать больше не придётся?       Она задумалась, всё также положив ладонь на пышную грудь. Забалуев бросил взгляд на Бенкендорфа и тихо пробурчал:       - Глазья закрой, смотри какой шустрый, нашёл куда заглядывать!       Варя непонимающе глянула на мужа, перевела взгляд на смутившегося гостя, подняла брови и игриво покачала головой.       - Эх, мальчики, мальчики! Г'де мои шестнадцать…       - Не надо! – одновременно вскинули головы «мальчики». – Нам хватило! Ты скольким головы морочила? Сколько мужиков покоя лишила? Нам сколько наобещала?       - Ой, да ладно! Зато есть шо вспомнить, – закончила дискуссию Варвара. – Значит так, Саша. Машу и Петю я обломаю, тока ты мне скажи – хто Анечку нашу из этой пог'аной Италии домой привезёт?       - Сергей на открытие сезона в Милан поехал…       - Хорошо, – довольно улыбнулась Варя, Андрей дернул её за рукав и кивнул в сторону Бенкендорфа в ответ на её немой вопрос.       - …и Владимир. Корф Владимир.       - А шо? Это хорошо, шо Володенька сам за ней поехал, правда, Андрейка? Там они пог'оворят, всё решат, а потом он её… к себе и заберет.       - Варь! Ты чего такое г'оворишь? Куда к себе?       - А куда? – вскинулась Варя. – Чего ей сюда возвращаться? Чё она тут не видала? Вона, Лиза скоро мамой станет, а моя девочка ещё и счастья женского не испытала, не знает, девочка моя, шо такое любовь! Не г'оворя уже о чём-то другом, – бурча закончила она. Затем погладила мужа по горячей руке и тихо прошептала: – Дай ей жизнью насладиться, пусть немного, но она будет счастливая, а?       Бенкендорф, молча слушавший их перепалку, глубоко вдохнул и уверенно сказал:       - Я думаю, что недолго она будет всем этим наслаждаться.       - Это почему? – в страхе прошептала Варя.       - Потому что потом дети пойдут, по ночам плакать будут, подгузники, пелёнки, распашонки…       Варя удовлетворённо хмыкнула и гордо произнесла:       - Много ты понимаешь! Памперсы сейчас, памперсы! «Подгузники», – передразнила она Бенкендорфа и постучала пальчиком его по лбу. – Ладно, забыли. Саш, ты Серёже, – она вздохнула и мимолетно улыбнулась, – передай, чтобы он Анечку сразу к Николеньке вёз, а мы туда сами прибудем. А сейчас иди, тебя Сэмэн ждёт, а дома Фаня с Карлушей всё тебе покажут. Я скоро.       Александр Христофорович кивнул и вышел за дверь. Уже закрывая её он услышал ревнивое шипение Андрея:       - Николеньке? Это шо за Николенька у нас?       Следом раздалось какое-то глухое повизгивание и Варин довольный голос произнёс:       - Дурак ты ревнивый, Забалуев! Никто мне кроме тебя не нужен, – и они надолго замолчали.