Три взгляда Владимира Корфа, или любви все возрасты...

      Николай Павлович в раздумье стоял посреди своего кабинета и смотрел на дверь, за которой несколько минут назад скрылась Анна Платонова. Будущая солистка или временно трудоустроенная балерина? Она действительно была хороша. Красивая и нежная. Если верить Корфу и Оболенскому, сильная и выносливая. Ладно, до новогодних спектаклей есть ещё три недели. Сейчас слово за Сашкой и Сашенькой.       Он сел за стол и вдруг опять увидел её, входящую в кабинет. Невысокая, стройная девочка в серой приталенной шубке. И волосы! Белые, идеально причёсанные, уложенные в сложный пучок с голубыми капельками декоративных невидимок. Он подошел ближе и понял, что она на голову ниже Сашки. Худенькая, шея красивая, длинная. Голос тихий, приятный, но в нём чувствуется сила. Такая себя в обиду не даст и других поставит на место. В этот момент в кабинет ворвался Сашка и облегчённо вздохнул:       - Доброе утро! Я так понимаю, вы Анна Платонова? Честно говоря, я думал, что вы результат воображения моего папА и его друзей. Я рад, что ошибся. Отец, я заберу Анну, нас ждёт мама. Ты не против?       И всё. Дверь закрылась и ему ничего не остаётся, как сидеть и гадать, что там и как. А почему, собственно, сидеть и гадать? В конце концов, он директор театра. А потом он тоже артист балета в прошлом. И пусть не занимается с танцорами, как Сашенька, но выводы делать умеет. Романов резко поднялся и широкими шагами пошел в сторону репетиционных классов.       Танцоры разогревались. В множестве зеркал отражались стройные девушки и сильные мужчины. Под монотонное постукивание метронома и команды педагогов они отрабатывали движения классического танца, звучали отрывистые команды на французском, стук пуантов, хлопки и музыка. Он стоял в углу и размышлял. Вот почему так и остались французские термины в классическом балете, хотя всем давно известно, что русская школа классического танца лучшая в мире? Хотя пока сформулируешь, куда поднять ногу и что сделать со стопой, проще сказать «деми плие и батман тандем».       Романов вышел из класса, где занимался кордебалет, и тихо подошёл к двери репетиционного зала для солистов. Сашенька стояла посреди класса в чёрных брюках и лёгкой шёлковой блузке. Всё так же стройна и ослепительно красива. Вот уже скоро тридцать лет, как они вместе, а она до сих пор вызывает его восхищение и будит дикие фантазии. Даже мысль, что они скоро станут дедушкой и бабушкой, вызывает не панику, а гордость и желание.       Александра Федоровна Романова медленно оглянулась и счастливо улыбнулась мужу, сделав непередаваемо плавный приглашающий жест рукой. Ах, эти руки! Гордость русского балета! Когда-то ей аплодировали стоя за одно только движение руками и шеей на пресс-конференции в Берлине, где они выступали с гастролями. Он будто снова очутился в том зале, где один из журналистов, усмехаясь и крутя между пальцев ручку, задал русской балерине, покорившей немецкую столицу, провокационный с его точки зрения вопрос: «Почему русские отдают важное значение рукам, ведь балет – это танец, в нём главное – ноги?» Сашенька тогда встала и за несколько секунд доказала, что жесты и движения головой могут полностью охарактеризовать культуру, страну и даже настроение человека. Она вздёрнула голову вверх и поставила руки на талию, чуть приподняв юбку, а журналисты уже кричали: «Кармен! Испания!» Она широко и плавно развела руки в стороны и мягко поклонилась, а сидящая в первом ряду молоденькая девочка с удивлением сказала: «Матрешка, Россия!» Сашенька чуть двинула плечами и подняла руки вверх, делая круговые мягкие движения, и опять все загомонили и сквозь шум послышалось с явным «Р»: «Париж, мой Париж, мадам!» И после этого уже вопросы сыпались один за другим, ими восхищались, им аплодировали, они улыбались и кланялись, а он мечтал только об одном – вернуться в гостиницу, закрыться в своём номере и остаться с ней вдвоём. И насладиться тишиной и близостью любимого человека. Насладиться Сашенькой…       Анна с Сашкой готовились к занятиям. Слушали Сашеньку и постепенно разогревали мышцы у станков. Романов внимательно смотрел на ноги Платоновой – красивые, щиколотки узкие, подъём высокий, сама стопа маленькая. Кто ей, интересно, обувь шьёт? Сразу видно, что ручная работа. Худенькая она очень, может не выдержать нагрузок. Талия тоненькая, в классической пачке хорошо должна смотреться, как рюмочка. Шея длинная, руки гибкие, вон как кисть вывернула, даже Сашенька улыбнулась. Плавные движения, головой хорошо двигает, подбородок держит высоко, растяжка – ого! – вот это номер! Если так пойдёт и дальше, я Бене «ящик крымского» поставлю, как говорили когда-то братья-гусары!       Он сидел на низенькой скамеечке и смотрел на танцоров, оценивая и всё больше успокаиваясь. Будет толк! Будет!       Вскоре Сашенька позвала их к себе и они что-то обсуждали. Сын говорил достаточно громко, слышались фразы про скорые спектакли, Анна тихо отвечала. Сашенька кивнула головой, поговорила с аккомпаниатором у рояля и по залу потекла музыка из «Щелкунчика». Анна и Саша плавно двигались под отрывочные команды Александры. Романов смотрел на ноги и руки. Хорошо. Аня как маленькая статуэтка замерла, пока Сашка поворачивал её в поддержке, немного торопится, поправимо. Сашенька, умница, увидела, сделала замечание. Так, на пуантах стоит устойчиво, ноги не сгибаются. Нет, это правда хорошо! Так, разбег, бросок! Твою мать! Романов сорвался с места и в три прыжка, как когда-то на сцене, оказался возле упавшей пары. Сашка уже поднялся и пытался повернуть к себе лежащую на боку Аню. Она вскинула голову и вдруг открыто улыбнулась, а потом громко рассмеялась!       - Ну вот, опять синяк! И это за две недели до спектакля! Это просто карма!       Через минуту смеялись уже все, включая пианиста. Аня потёрла ушибленное бедро и встала.       - Сын, ты чего упал-то?       - Николай, не начинай! Это первые движения вместе, всякое может случиться!       - Он её сломает, а мне потом отвечай!       - А когда ты меня уронил на первой совместной репетиции, ты тоже тогда так думал? – промурлыкала ему на ухо жена.       Он криво улыбнулся, резко повернулся и обнял её за талию:       - Если я тебе сейчас признаюсь, о чём я тогда подумал, то репетицию эти двое будут продолжать без своего руководителя. Как тебе такая перспектива?       - Потерпи два часа, ладно?       Романов глянул в глаза жене, покусал губы и кивнул. Два часа, игривая ты моя? Хорошо, я потерплю, но потом…       - Саня, объясни, что случилось, – не отрывая глаз от лица жены, громко проговорил Николай Павлович.       - Лёгкая она, вот я и не рассчитал.       - Не понял, – повернулся Романов, однако жену из рук так и не выпустил.       - Я к другому весу привык. Ань, ты сколько весишь? – он проговорил эти слова так, будто встретился с Аней после долгого перерыва, а не в первый раз.       - Сорок семь. Я немного похудела в Милане.       Они поднялись, поправляя одежду и разминая руками ушибленные места.       - Тебя там не кормили, что ли?       - Кормили, только есть не хотелось. У тебя, смотри, гетра съехала, мешать будет.       - Ага, вижу. Давай я тебя на руках подержу, чтобы привыкнуть. Лёгкая какая! Хорошо, давай по партии. Поворот, держись, побежали! И раз! – Сашка вёл Аню в танце, крепко удерживая её тонкое тело, крутил, наклонял, поднимал, она плавно поворачивалась, смело подчиняя свои движения его рукам, улыбаясь и слушая вдруг зазвучавшую музыку. Романовы наблюдали за парой и, сами того не замечая, двигали руками и ногами. Сашка удержал Аню на плече, сделал несколько шагов и плавно опустил её на пол. Она сделала несколько маленьких шагов на пуантах и опять взлетела вверх.       Романы переглянулись и облегчённо вздохнули. Они нашли балерину! Именно Балерину, а не «мешок с дустом», как когда-то на заре туманной юности любил повторять один из их закадычных друзей. Эх, где те годы? Те друзья? И те мечты? Вернуться бы туда, хотя бы на денёк…       Александр Христофорович вошёл в комнату Владимира, аккуратно прикрыл дверь и повернулся в племяннику лицом.       - Дядя, какими судьбами? – успел спросить улыбающийся Корф, после чего быстро прилёг на пол после сокрушительного удара любимого родственника. Он помотал головой, разгоняя звон колокольчиков, доносящихся из стаи кукарекающих попугаев в голове, приложил ладонь к рассечённой губе и внимательно посмотрел на кровь. Потом поднял голову и всмотрелся в разъярённое дядино лицо. Та-а-ак, значит Аня уже вернулась. Он поднялся и молча уставился на Бенкендорфа.       - Не хочешь спросить «за что»? – прошипел Александр Христофорович, прислушиваясь к звукам дома за закрытой дверью. Драка дракой, это мужское дело, но сердце Ваньки надо поберечь – сестра бы не простила, царствие ей…       - Нет, всё и так ясно, – Корф обошёл стол и посмотрел в потемневший проём окна. – Как она, дядя Саша?       - Она? Она-то хорошо, только вот объясни-ка мне, милый мальчик, о какой совместно проведённой ночи она говорила, а?       Владимир помолчал, а потом тихо проговорил:       - Дядя, я не буду об этом говорить. Если Аня сочтёт нужным, она расскажет тебе всё сама.       - Сама? Она, может, и расскажет, только не мне. Я не требую от тебя подробностей этого… хамства! Я требую ответа – почему? Как ты мог! Дочь моих близких друзей! Молоденькая девушка! А ты ещё что-то там блеял «зачем мне такая женщина»? Как ты мог воспользоваться её неопытностью, при этом обозвать её…       - Нет! Я её никак не обзывал!       - Да ну? А назвать соблазнённую девочку «неразборчивой особой» – это как называется?       Корф вдохнул.       - Я извинился. Но она не простила. Ну пойми! Я звал её с собой, я пытался ей доказать, что ей тут будет лучше. Я хотел отдать ей всё, я…       - А ты не думал, что ей нужно было вовсе не это? Ни твои доказательства, ни всё, что ты ей хотел отдать? Ты не думал – почему она осталась той ночью с тобой? Почему ты смог получить то, что другим и не снилось? И почему потом ты наговорил ей кучу дерьма…       - Не говорил я ей ничего такого!       - Ладно, согласен, – уже более миролюбиво согласился Бенкендорф, садясь в кресло. – Коньяку дай, а то сердце разболелось.       - Ты что? С ума сошёл? Ты это брось! Мы с Аней свои проблемы и так решим, – Владимир заметался по комнате, звеня бокалами и хрустальным графином. Быстро плеснул в пузатый бокал коньяк, подошёл к креслу и протянул бокал дяде, опускаясь на ковёр.       - Решите вы, как же! – пробурчал Бенкендорф, делая первый крошечный глоток и перекатывая огненный напиток во рту. – Хорошая вещь! Куда тому глицерину!       - Какому глицерину? – удивлённо переспросил Владимир.       - Да выписали мне тут какие-то таблетки.       - Нитроглицерин?       - О, точно, он! Скажу я тебе, такая… Ладно, замяли. Так что же было-то, Володя?       - Ничего, дядя Саш. Аня устала тогда, спектакль тяжёлый был, она вымоталась, уснуть не могла, я её просто целовал. И всё. Я понимаю, что не надо было, но тогда… – Корф умолк и уставился в угол, где тикали огромные старинные часы.       - Понятно. А скажи-ка мне, Володя, чего же ты, идиот малохольный, ей не сказал, что влюбился, а?       Владимир хмыкнул.       - Я, когда сам это понял, ничего уже не мог сказать – она прогнала меня и слушать уже ничего не захотела.       - А ты чего?       - А что я? Разозлился я тогда! Вот и ляпнул!       - Разозлился, значит? На кого? На себя или на неё?       - Ты что хочешь от меня услышать? Сейчас я умный, конечно…       - Да ты что? Умный? Сомневаюсь я что-то.       - Да что ты хочешь? Я за ней в Милан поехал, думал там всё решить, а она слушать меня не захотела! Но я же её не силой к себе тогда тянул, не заставлял же я её голышом танцевать, в конце концов!       - О! Предок проснулся, гены макушку показали. Слышишь, барин, мало по шеё получил?       Владимир запрокинул голову вверх и виновато замолчал. За дверью раздался какой-то шорох. Мужчины напряглись. Бенкендорф легко тронул Владимира за плечо и кивнул в сторону двери. Корф недовольно покачал головой, Александр Христофорович встал, подошёл к двери и резко распахнул её. За дверью стояла молодая девушка и с улыбкой смотрела на мужчин. По мере того, как она понимала свою ошибку, улыбка её гасла и лицо постепенно превращалось в недовольную гримасу.       - Извините, я ошиблась дверью.       Бенкендорф хмыкнул и поманил девушку пальцем.       - Милочка, – тихо проговорил он, когда та приблизила ухо, – вам тут всем ловить нечего! Запомни сама и подружкам своим передай, поняла? А если хотите работать после окончания своего заведения, вообще забудьте дорогу в это крыло, понятно? Это тебе говорит не пацан с улицы, а Александр Бенкендорф! Знаешь такую фамилию?       Девушка испуганно закивала, развернулась на каблучках и быстро скрылась на лестнице. Александр Христофорович удовлетворенно хмыкнул и закрыл дверь.       - Значит, так! – торжественно проговорил он. – Ты… Слушай, а часто такие фифы к тебе на огонёк заглядывают?       - За последние три месяца впервые, видимо, не ко мне, а к тебе пришла.       - Ты поговори у меня ещё, пока в сознании! А как губа-то? – он внимательно посмотрел на лицо племянника и махнул рукой. – До свадьбы заживёт, а в кино тебе не сниматься. Значит, так, – повторил он, – ты ничего не делай, никуда не звони и не ходи. Мы попробуем сами Анюту переубедить…       - Кто это мы? Мы, Николай Вторый, что ли?       - Ой, умный какой! Варя с Андреем должны на днях приехать. Может, что и получится…       Корф встал с пола, подумал и вполголоса заметил:       - Я всё равно её умыкну у вас. Аня станет моей женой и будет со мной счастлива!       Бенкендорф улыбнулся и ладонью постучал по лбу племянника:       - Вот именно это и надо было ей говорить, понял? А не про то, где ей будет лучше, Володя! Не где, дорогой, а с кем! Улавливаешь разницу?       - Улавливаю, дядя.       - Вот и хорошо. А я пошёл. Сегодня Аня первый день в театре, надо бы проследить, а то как бы Сашка её у тебя не увёл!       - Это бесперспективная затея, дядя Саш! Сашка свою Машку почти два года добивался и сейчас на руках её носит в прямом и переносном смысле. Он ребёнка, как манну небесную, ждёт. Как ни придёшь к ним, только и слышишь: «Правда, Саш? Правда, Маш!»       - А ты не завидуй, не завидуй! И на твоей улице будет праздник, только ты уж этот праздничный голубой ветролёт…       - Вертолёт, дядя!       - Это у них «вертолёт», а у тебя «ветролёт»! Так вот, ты этот самый ветролёт не упусти, если что, договорились? – Корф согласно кивнул, Александр Христофорович подошёл к двери, резко её открыл, посмотрел по сторонам и недовольно выдохнул: – Не ко мне! А жаль! – и быстро пошёл по коридору, не оборачиваясь и махая ладонью над головой.       Аня сидела с ногами на высоком стуле и смотрела на тётю Варю, которая по своему обыкновению уже командовала в доме Бенкендорфа, выгнав мужчин из кухни и колдуя над кастрюльками и сковородками.       - И что?       - А шо? Скока можно мне делать нэрвы? Просто уму непостижимо, скока нужно сил, шобы мужчина чувствовал себя самым г'лавным, умным, сильным и красивым.       - Но, тётя Варя, ты же всё равно его любишь?       - Люблю? А хто его знает! Но если до сих пор не выг'нала… Таки да, наверное. Хотя мне сначала так не казалось, а потом как-то прижился, г'ад, у меня под боком! Саша! – громкий голос Варвары разнёсся по дому, заставляя вздрогнуть Аню и спугнув мужчин, что тихо курили на балконе. – Саша! Вот интересно, шо они там такого делают, шо сразу не отзываются? Одно из двух, – бормотала Варвара, поочередно открывая и закрывая все ящички и дверцы навороченной современной кухни Александра Христофоровича, – либо курят, либо уже покурили и чём-то закусуют! Саша, в конце концов!       Бенкендорф появился в дверях, но в кухню не заходил и только вопросительно смотрел на прищурившуюся гостью.       - Вот, Аня, смотри! Накурилися – сто процентов, потом какой-то гадостью закусили, шоб я запаха не учуяла, но с моим носом меня не проведёшь. – Она помолчала, а потом громко и отрывисто рявкнула: – Г'де лаврушка?       Бенкендорф вздрогнул и выбросил вперёд руку, что была спрятана у него за спиной, с прозрачным пакетиком, в котором угадывались зелёные листочки. Варвара подошла к нему ближе, втянула носом воздух и покачала головой:       - Ну дети малые, ей-бог'у! Саша, передай этому смертнику, шо со мной приехал: ещё раз – и едем обратно!       - Варя, слово даю – первый и последний раз, только не уезжайте, хорошо?       Варвара покачала головой и вернулась к плите, Александр Христофорович быстро ретировался в комнату. Варя живо подскочила к двери, приложив палец к губам и призывая Аню к молчанию, и они прислушались к тому, что происходило в доме. Сначала было слышно непонятное шуршание и мужской шёпот, потом тихо звякнуло стекло и голос Оболенского шёпотом произнёс:       - Как вы смотрите на то, чтобы выпить?       Последовала секунда тишины и дядя Андрей тихо проговорил в ответ:       - Пристально! И со слюнями на глазах!       Судя по облегченному вдоху, третий в их компании, а именно хозяин дома, Бенкендорф, тоже был совсем не против. Варвара сокрушённо покачала головой и развела руки в стороны, смиряясь со своим поражением. На сегодня.       - А ты как тут?       Аня пожала плечами.       - Нормально. Живу у дяди Саши, работаю. C Cонечкой Репниной в одном спектакле будем танцевать, она такая хорошенькая стала, а танцует как здорово! Легко мне здесь, тётя Варя, спокойно. После Италии.       - А шо Володя? Не заходит? – как бы невзначай просила Варвара, опять что-то разыскивая во многочисленных ящичках. – Чё молчим?       - Не заходит.       - А ты чё?       Тётя Варя помешала что-то в кастрюльке, слила воду с другой, достала масло из большого холодильника, по пути заглянув ещё в один ящичек.       - Не слышу ответа, Аня.       - Ничего.       - Ну это понятно. А шо делать будешь?       Она повернулась к насупленной Ане и тоже присела к столу.       - Ты вот шо мне скажи – что промеж вас случилось? Неужто он обидеть тебя тог'да сумел? Вы же так смотрели друг' на друг'а, аж сердце радовалось! А потом – бац! – и всё.       Аня закрыла лицо ладонями и тихо проговорила:       - Не знаю я, тётя Варя. Запуталась вся, а что делать – не знаю.       - А ты мне расскажи – лег'че станет, а потом вместе подумаем и решим. Ну давай! Он… тебя того… снасильничал?       Аня быстро помотала головой, положила свои руки на стол и растопырила пальцы.       - Нет, ничего такого. Он просто... ну... целовал он меня.       - Куда? - вдруг спросила улыбающаяся Варвара.       Аня вскинула глаза и обиженно протянула:       - Ну, тёть Варя! Куда, куда? Всюду! – отрезала Аня, краснея и опуская глаза.       Варвара сыто облизнулась, наклонилась через стол к племяннице и игриво спросила:       - Ну и как? Понравилось?       - Ну, тёть Варя! – опять тихо проговорила Аня.       - А шо? Мне вона уже скока лет, а как прижмёт меня этот нег`одяй г`де-то в уг`олке, так у меня аж сердце заходится! Баловник! А вы? Молодые, красивые, вам бы целоваться и целоваться! Ну, а потом? Шо было? Так прям всё и закончилось, поцелуями-то?       - Вот так и закончилось! – с вызовом сказала Аня и отвернулась к окну.       - Ой, девка, шо-то ты не дог'овариваешь! А ну, быстро г'овори, шо этот змий тебе сделал?       И Аня расплакалась, бормоча сквозь слёзы что-то о своей любви, глупости, ревности и разговоре в театре. Варя подскочила к ней, прижав её голову к своей пышной груди и поглаживая её по волосам. В дверях показались взволнованные лица мужчин, но Варя сделала страшное лицо и мужчины ретировались, рассудив, что женские слёзы сегодня не для них.       - Ну всё, всё, – тихо шептала Варвара, незаметно улыбаясь и прикрывая глаза, – всё, ты ничего не г'оворила, я ничего не слышала, ничего не было и ничего не будет.       Аня оторвалась от Вари, шмыгнула носом и сквозь слёзы спросила:       - Почему не будет? Никогда-а-а? – и опять залилась слезами.       Тут уж Варвара не выдержала и громко, с облегчением рассмеялась, тормоша племянницу и рассматривая её лицо. Потом она прижала её опять к себе на мгновение и с облегчением сказала:       - Будет, г'олубка, будет! Всё будет! Ещё как будет!