Не жди Радугу после Грозы

***

      Мы выехали за город молча. Снег ложился на лобовое стекло плотными полосами, дворники ходили ровно, почти убаюкивающе, но внутри меня не было ничего спокойного. Тело узнавало дорогу раньше, чем голова успевала это осмыслить. Поворот. Лесополоса. Редкие фонари. — Ты замёрзла? — спросил Игнат, не глядя. — Нет. — Странно. Ты всегда мёрзнешь. Я усмехнулась, коротко, без радости. — Все меняется. — Да, — согласился он. — Просто не так сильно, как кажется. Я повернулась к окну. Снег шёл гуще. Белый, липкий, тяжёлый. Такой, от которого не становится легче. — Ты часто теперь с ним видишься? — продолжил он. — Это важно? — Мне – да. — Тогда тебе стоит спросить прямо, — сказала я. — А не ходить кругами. Он наконец посмотрел на меня. Внимательно. С тем самым выражением лица, от которого раньше у меня внутри всё собиралось в комок: будто он уже знает ответ, но хочет услышать, как я буду выкручиваться. — Хорошо, — кивнул он. — Ты с ним спала? Я не ответила сразу. Не потому что не знала, что сказать. А потому что устала от того, что любой мой ответ всегда был проверкой. — А если да? — спросила я ровно. — Тогда многое становится понятнее. — Например? — Например, почему ты так уверенно говоришь, что всё в прошлом. Я посмотрела на него. — Ты правда думаешь, что близость с другим мужчиной автоматически стирает всё прошлое? — Я думаю, — сказал он, — что ты всегда выбирала самый простой путь. — Простой? — я рассмеялась, но смех получился сухим. — Ты серьёзно считаешь, что рядом с тобой было просто? Он не ответил. Только крепче сжал руль. — Ты опять всё переворачиваешь, — сказал он через паузу. — Я просто хочу понять, где мы сейчас. — “Мы”? — я повернулась к нему. — Ты правда всё ещё говоришь “мы”? Он снова посмотрел вперёд. — А ты правда считаешь, что можно вот так взять и выйти из истории, которая тянулась годами? — Можно, — сказала я. — Если перестать путать историю с зависимостью. Он усмехнулся. — Сильное слово. — Точно.       Машина свернула с трассы. Дальше дорога стала уже темнее. Дом появился неожиданно – тёплый свет фонарей, знакомый фасад, деревья вокруг, точно статуи. Я почувствовала, как внутри что-то сжалось. Внутри дом был таким же, как и в тот раз. Ничего лишнего. Чёткие линии, холодный кафель в прихожей. Здесь всё было продумано под одного человека. Под контроль. Под порядок. Под отсутствие хаоса. Я сняла верхнюю одежду, повесила её туда же, где вешала раньше. Руки двигались на автомате. — Чай? — спросил он. — Не хочу. — Ты всегда говоришь “не хочу”, а потом все равно пьешь. — Сейчас не тот случай. — Ты сильно похудела, — буднично сказал он. Как будто отмечал, что экспонат в его поле изменил форму. — Не заметила, — ответила я, положив телефон на стол. Пальцы дрожали. Не от холода. От того, что я снова здесь, и это уже само по себе было проигрышем. — Скажи, — он налил себе чай, — Ты сама решила поехать со мной? — Да. — Тогда зачем ты сейчас выглядишь так, будто я тебя привез силой? Я подняла взгляд. — Ига, я осознаю, зачем я здесь. Он усмехнулся, почти мягко. — Виталина, если бы ты правда понимала, ты бы не приехала. Это было его любимое: обнулить твоё “я знаю” одним движением. Как будто ты ребёнок, который путает слова. — Я приехала поговорить, — повторила я. — Отлично, — сказал он. — Давай поговорим. Он сел, положил руки на стол. Спокойно. Открыто. Как будто сейчас будет честный разговор двух взрослых людей. И именно это сбивало с толку. Он умел выглядеть «нормальным», пока ему это было выгодно. — С чего начнём? — спросил он. — С того, почему ты снова появился. — Я не “появился”, — спокойно сказал он. — Я позвонил. Ты вышла и села в машину. — Ты прекрасно знаешь, что я имею в виду. — Нет, — он поднял брови. — Я правда не понимаю. Я, кажется, не держал тебя за волосы и не заталкивал в салон. Я почувствовала, как у меня внутри поднимается ненависть. Медленно. Горячо. Потому что он всегда делал одно и то же: превращал мои эмоциональные причины в четкую и сухую «логику». Как будто раз он не применял силу, значит, всё остальное – не считается. — Ты не держал меня за волосы, — повторила я. — Ты держал меня за чувство вины. Он на секунду замолчал. И я поняла: ”ты попала”. — Это уже интереснее, — он чуть наклонился вперёд. — Расскажи. За что ты чувствуешь вину? — За то, что мне до сих пор важно, что ты обо мне думаешь. Его губы дрогнули. Он был доволен. Он любил, когда я говорила правду, но только ту, что усиливала его власть. — Ну наконец-то, — сказал он удовлетворенно. — А то я уже устал слушать твои новые взрослые речи. Я сжала пальцы в кулак. — Зачем ты был под студией? — Проезжал мимо. — Не ври. Он пожал плечами, будто это был самый скучный вопрос на свете. — Ладно. — Зачем? Он посмотрел на меня прямо. — Хотел увидеть. — Кого? — Тебя. Я задержала дыхание, потому что знала: сейчас он говорит то, из-за чего раньше бы я расплылась. — Скучал? — спросила я. Он улыбнулся, очень коротко. И вот это было больнее всего. Не то, что он не сказал “да”. А то, что он с лёгкостью показал: он знает, какие слова я хочу. И выбирает их не давать. — Тогда почему? — спросила я тише. Он сделал паузу. Пауза у него всегда была инструментом. Как ремень: ты уже заранее сжимаешься, потому что знаешь, что будет больно. — Потому что ты как будто стала другой, — сказал он наконец. — И меня это раздражает. — Что именно? — Твой смех. — Я не имею права смеяться? — Имеешь, — он сделал глоток чая. — Просто раньше твой смех был… с надломом. Нервный. А рядом с ним – нет.  Последнюю фразу он произнёс так, будто это оскорбление. Я почувствовала, как внутри что-то сжалось. — Ты ревновал? — спросила я. Он посмотрел на меня с искренним удивлением. — Ревность – это когда боятся потерять. А я не про это. Меня злит, когда что-то выходит из-под контроля. — сказал он спокойно. — То есть я… — я не договорила. — Ты – это ты, — он будто устал. — Но ты всегда была в моем поле внимания. А теперь в тебе и рядом с тобой много чужого. И это раздражает. Слова были гладкими, почти интеллигентными. А смысл – грязный. Как метка. — Ты не имеешь права, — сказала я. — Права? — он усмехнулся. — Мы сейчас будем обсуждать права? Ты приехала в три часа ночи обсуждать права? Я замерла. — Ты сам сказал “поговорим”. — Поговорим, — спокойно кивнул он. — Но давай без театра. Ты же понимаешь: дело не в ”нём”. У меня внутри всё напряглось. — В чём тогда? Он посмотрел на меня так, как смотрят люди, которые уже приняли решение и теперь просто ждут, когда ты перестанешь сопротивляться. Я села напротив него. — Почему ты согласилась приехать? — спросил он наконец. Я подняла на него глаза. — Чтобы перестать додумывать. — И что ты хочешь услышать? — Правду. Он усмехнулся. — Ты всегда говорила, что хочешь правду. Но каждый раз, когда я её говорил, тебе было больно. — Потому что ты говорил её так, будто делаешь одолжение. — А ты слушала так, будто я обязан был быть другим. — Ты обязан был быть честным, — сказала я. — Хотя бы раз. — Я был честен. — Нет. Ты всегда выкручивался так, чтобы остаться “правым”. Он наклонился вперёд. — Давай без высоких формулировок. Скажи конкретно. В чём я виноват? Я тяжело выдохнула. — В том, что каждый раз, когда мне было больно, ты объяснял, почему это логично. В том, что ты называл мои реакции “истерикой”. В том, что рядом с тобой я всё время чувствовала себя недостаточной. Он слушал внимательно. Слишком спокойно. — И всё? — спросил он. — Этого мало? — Для такого списка – да. — Ты серьёзно? — Виталина, — сказал он устало, — ты всегда была склонна драматизировать. Ты чувствительная. Я это знал с самого начала. —  Может, потому что я живой человек?! —  Ага. Только тебя вечно мотает. Я почувствовала, как внутри поднимается знакомая волна. Та самая, от которой раньше я начинала оправдываться, доказывать, объяснять. — Скажи мне одно, — сказала я тихо. — Ты хоть раз думал, что, возможно, это ты был жесток? Он замолчал. Долго. Слишком долго. — Я думал, — сказал он наконец, — что мы просто не совпали. — Нет, — я покачала головой. — Мы совпали. В плохом смысле… Он встал, прошёлся по комнате, остановился у окна. — Знаешь, что меня больше всего бесит? — сказал он, не оборачиваясь. — Ты так сильно любишь всю эту драму. Называешь меня жестоким. Что я тебя, видите ли, сломал. Я тебя не удерживал. Не звал в “отношения”. Я ни хрена тебе не обещал, девочка! Никогда. Ты сама возвращалась. — Я возвращалась, потому что была по уши влюблена в тебя, — ответила я, подходя к нему, — И ты знал, что ты мой первый. Ты все прекрасно понимал. Он чуть повернул голову. — Ну и что? — То, что утром ты сказал: “Это был просто секс”. Просто так. Как факт. Без “как ты”, без “я рядом”. Как будто я… просто отметилась в твоей жизни. И всё. Без… ничего. — Потому что для меня это и был просто секс, — спокойно ответил он. — Ты хоть понимаешь, как это звучит? — я сжала пальцы так сильно, что ногти впились в кожу. Ладони вспотели. Сердце било в горло, как будто хотело выскочить и убежать вместо меня. Он повернулся ко мне. Лицо спокойное. Глаза холодные. — Опять делаешь из этого трагедию. — Нет! — вырвалось у меня. Я сама не ожидала, что голос так подскочит. — Я не драматизирую. Ты просто пользовался. — Чем? — Моими чувствами, — сказала я тише. — Ты держал меня на ниточке. Он улыбнулся уголком губ. — Я тебя держал? Интересно. Как? — Появлялся, когда хотел. Исчезал, когда я начинала привыкать к нормальному твоему отношению. Потом снова писал, снова “случайно” оказывался рядом, и я снова и снова проваливалась во все это дерьмо. А ты спокойно встречался с другими. Ты делал из моей любви поле для экспериментов. — Я жил своей жизнью. — Ты жил своей жизнью за счёт моей. Потому что тебе нравилось, что я реагирую. Что меня можно включить одним сообщением. Ты пользовался этим. — И что? — То, что ты не любил меня, — сказала я тихо. — Ты просто любил, что я тебя люблю. Он посмотрел на меня и пожал плечами, как будто я сказала что-то очевидное. — Ну… да. Мне нравилось. — пауза. — Тебе, видимо, тоже. — В смысле? — В прямом. — Ты всегда ведешь себя так, будто ничего мне не должен. — Виталина, я и правда ничего тебе не должен, — усмехнулся Игнат. — Ты серьёзно сейчас? — Абсолютно, — он пожал плечами. — Я тебя не запирал. Не заставлял. Не уговаривал. Ты сама выбирала быть рядом. — Потому что я была зависима! — я почти прошипела это слово. — Ты сделал так, чтобы я… — Ты слишком бурно реагируешь, — перебил он. — Мне это всегда нравилось в тебе. Тебя очень легко раскачать. С тобой не скучно. У меня холод пробежал по спине. — Да ты издеваешься… — Нет, серьезно — он кивнул. — Другие так не умеют. С ними всё ровно. Скучно. А ты – как оголённый провод. Он сделал паузу и добил тихо, почти буднично: — Ты сама возвращалась ко мне. Снова и снова, заметь. Тебе тоже это было нужно. Вся эта драма. Эмоции. Я смотрела на него и чувствовала, как внутри поднимается что-то вязкое, тёмное. Не слёзы. Не истерика. Чистое отвращение. — Ты правда так думаешь? — Я не “думаю”, — сказал он. — Я знаю. И в этом “я знаю” было столько власти, что мне захотелось сделать шаг назад. Но ноги будто приклеились к полу. Я прошептала, почти не узнавая свой голос: — Что ты вообще чувствовал ко мне? Он сказал ровно: — Ты попала в точку, Виталина. Я любил, что ты меня любишь. И тишина после этой фразы была громче любого крика.       Я слышала мелочи слишком громко: гул холодильника, протяжный вздох отопления где-то в стене, ветер за окнами, редкую каплю в раковине, с паузой, будто и она ждала команды. Игнат поставил чашку на стол и даже не посмотрел на меня, ему это было не нужно. Он и так знал, где я стою, как дышу, куда прячу руки, и как тело уже сжалось, хотя я ещё ничего ему не ответила. — Виталина, вот скажи мне. Ты хочешь, чтобы я сказал, что был неправ? — спросил он. — Что я тебя обидел? Я молчала. — А знаешь, почему ты этого хочешь? Потому что тебе нужно оправдание, — продолжил он. — Ты хочешь, чтобы я признал, что я плохой, тогда ты сможешь сказать себе: “я была хорошая,”. — А это не так? — выдохнула я. Он улыбнулся. Тихо. Почти ласково. — Виталина, если бы всё было так просто, ты бы не возвращалась. Я почувствовала толчок, будто меня ударили в солнечное сплетение. Эта фраза всегда работала как капкан. Да, я возвращалась. И из этого он делал один вывод: значит, можно. — Я возвращалась, потому что была зависима, — сказала я. — Зависима, — повторил он с интересом. — От чего? — От твоего внимания. От твоих “может быть”. От твоего “потом”. От того, что я всё время ждала, когда ты наконец выберешь меня. Он слушал, не перебивая. И чем спокойнее он слушал, тем хуже мне становилось. — Ты действительно считаешь, что я должен был тебя “выбрать”? — спросил он наконец. — Я не говорю “должен”. Я пытаюсь объяснить тебе, что я чувствовала, как мне было больно. — Это твоя проблема, — сказал он ровно. — Не моя. Я всегда жил так, как умел. — За мой счёт. — Ты правда думаешь, что с ним будет иначе? — тихо спросил он. — Я не думаю, — ответила я. — Я чувствую. — Чувствуешь… — повторил он. — Ты всегда путала чувства с реальностью. Я вскинула голову. — Вот! Вот это! Ты всегда так делаешь! Ты всегда… снимаешь с себя всю ответственность! — Потому что я не собираюсь быть виноватым за твои решения, — ответил он спокойно. — Ты взрослый человек. Ты сама делала выбор. — Под давлением. — Под каким давлением? Я принуждал тебя к чему-то? Заставлял спать со мной? — он прищурился. Я молчала, потому что знала этот трюк. Он всегда сводил разговор к тому, что можно измерить линейкой. — Нет, — сказала я. — Ты делал по-другому. Ты давал тепло дозировано. Ты заставлял меня доказывать, что я достойна… твоего нормального отношения. Он чуть наклонился вперёд. — И ты доказывала. — Да. Я выдохнула. В груди стоял комок. Чистая злость. — Ты правда настолько… тупой? — спросила я. Он улыбнулся, и в этой улыбке не было обиды. Было удовольствие. — А ты правда настолько дура, что до сих пор приходишь ко мне за эмоциями? Я замерла. Потому что он попал в точку. — Ты долбаный, жестокий, манипулятор, — зло прошептала я. — Я говорю правду, — он поднялся, медленно обошёл стол. — Ты сюда приехала не за точкой. Ты приехала за …, — он нервно указал рукой: то на себя, то на меня, — вот этим всем. Я отступила на несколько шагов и упёрлась спиной в столешницу кухонного гарнитура. — Не подходи. — Почему? — спросил он тихо. — Ты же не боишься меня. Я почувствовала, как дрожь расползается по телу, как будто под кожей включили ток. — Я боюсь себя рядом с тобой, — сказала я. Это была самая честная фраза за весь вечер. И он это понял. Он остановился в полуметре. Не тронул. — Тогда скажи “нет”, — произнёс он почти нежно. — Скажи. Я открыла рот. И не смогла. Он смотрел спокойно, терпеливо, как человек, который все знает. Видит насквозь. — Видишь, — прошептал он. — Ты всё ещё моя. Между нами повисла тишина. Плотная. Неудобная. В ней было всё: прошлое, слова, тела, которые слишком хорошо помнили, как реагировать. Он протянул руку, коснулся моего запястья. Легко. Почти невинно. — Ты дрожишь. — Потому что я злюсь. Он усмехнулся одним уголком губ, привычкой, которая всегда бесила и всегда так сильно меня цепляла. — Ты всегда называешь это злостью, когда на самом деле боишься. Я хотела ответить. Хотела уколоть. Хотела поставить жирную точку словами – взрослыми, правильными, выстраданными. Но он сделал то, что делал всегда: забрал у меня возможность думать. Его пальцы сомкнулись на моём запястье. Не грубо. Уверенно. — Отпусти. — Не сейчас. И вот в этом “не сейчас” было всё наше прошлое. Чувства? Страсть? Нет. Право решать, когда заканчивается разговор. Я гордо подняла подбородок, тщетно пытаясь навести порядок в своих мыслях. — Думаешь, это что-то изменит? Он приблизился, и его голос стал почти ленивым: — Разговоры точно ничего не изменят. — Не начинай. — Я не начинаю, — он улыбнулся. — Я заканчиваю. И шагнул ближе. Плавно. Так, что у меня осталось ровно два варианта: отступить или остаться. И я осталась. Его пальцы нежно коснулись моей шеи, убрали волосы с плеч, и от этой “нежности” кожу как будто прошило током. — Отпусти, — сказала я, скорее для себя. — Скажи нормально, — ответил он спокойно. — Скажи: “Я не хочу”. Я открыла рот, и тут же зависла. Он поцеловал меня легко, почти бережно. Потом резко. Точно. С тем нажимом, от которого в груди поднимается протест… и тут же сдаётся, как чертов предатель. Я впилась пальцами в его свитер. — Тогда не делай вид, что ты не хочешь, — выдохнул он мне в губы. — Я не… — начала я, и сама услышала, как это звучит. Как оправдание. Он провёл ладонью по моей спине ниже, притянул ближе. Тепло его тела ударило в меня простым и животным инстинктом. Я закрыла глаза. Потому что не хотела видеть себя со стороны. Я чувствовала, как внутри меня ругаются две Виты: одна – взрослая, которая приехала за точкой. Вторая – та, что всегда растворилась в нем без остатка. Поцелуй был уже не нежным. С нажимом и утверждением. Я почувствовала, как моя злость превращается в жар, и это было унизительно. Я вцепилась пальцами в его плечи, потому что оттолкнуть – означало признать, что мне всё ещё больно. А я не хотела быть слабой. Игнат притянул меня ближе, и я услышала собственное рваное дыхание. Одежда внезапно стала раздражать. Мешать. Как оправдание, которое уже бессмысленно. И вот тут случилось самое страшное. Я сама потянулась к молнии. Резко. Почти зло. Как будто не он раздевал меня, а я срывала с себя возможность остановиться. Я делала это сама. Своими руками. Он вдруг посмотрел на меня, и в его мутном от страсти взгляде мелькнуло животное удовлетворение, от которого меня затошнило. Он развернул меня к стене – не грубо, а очень уверенно. Я почувствовала холод поверхности спиной. Контраст ударил, и я вздрогнула. Он уловил это мгновенно, будто считывал мои реакции как знакомый текст. Я ненавидела его. И себя. Все смешалось: ритм, давление, тепло, дыхание, движение рук. Я ловила себя на том, что кусаю губы, чтобы не издать звуки, которые потом будет стыдно вспоминать. Но звуки всё равно просто не могли не быть – почти сорванным голосом. Он двигался уверенно, заставляя меня подстраиваться, ловить ритм, терять границы. Я вцепилась пальцами в его плечи, чтобы не упасть, и одновременно ненавидела себя за это. Тело отвечало и жило своей жизнью, будто не слышало, что я неистово ору себе внутри: “хватит”. Где-то на самом пике я вдруг подумала: вот так делают больно и называют это связью. Когда всё стихло, он ещё держал меня пару секунд, как будто проверял, не исчезла ли я совсем. Как ощущение, с которым не хочет расставаться сразу. Потом отпустил, спокойно, без нежности, как отпускают вещь, которая больше не нужна. Будто выключил свет. Я легла в постель, он лёг рядом и почти сразу стал спокойным. Он получил то, что хотел, и больше не обязан был ни говорить, ни чувствовать. А я лежала в темноте и ждала, что меня накроет хоть чем-то: облегчением, слезами, злостью, жалостью к себе. Но внутри было пусто. Да, я снова это сделала. И в этом была самая страшная правда: сказать себе — “это был мой выбор”. Я закрыла глаза и повернулась к Игнату. Он уже крепко спал. 

***

      Утро пришло буднично, без красивого “нового начала”, без вдохновения. Просто стало светлее. Я потянулась за телефоном. Экран загорелся, и меня сразу стянуло изнутри. Влад. Пропущенный. И короткое сообщение: “Ты дома? Всё нормально?” Слова простые, обычные. Но от них стало так неловко, будто меня застали не там, где я должна быть. И впервые за долгое время мне стало стыдно не перед мужчиной, перед самой собой. Я не ответила сразу. Пальцы зависли над экраном. “Да, всё нормально” – ложь. “Нет” – тоже. С кухни послышались шаги. Игнат появился в дверях уже собранный, спокойный. Будто прошлая ночь была обычным эпизодом, который не требует обсуждения. — Поедем? — спросил он. Без грубости. Без нежности. Просто как человек, который привык решать задачи по порядку. Я кивнула. На кухне пахло кофе. Я пила его маленькими глотками и смотрела на свои руки. Кожа на пальцах была чуть красной, как после холода. И мне почему-то хотелось спрятать ладони в рукава, как в детстве. Мы оделись почти молча. Я застегнула молнию и поймала себя на странной мысли: как будто застёгиваю не куртку, а себя. Чтобы ничего не вытекло наружу… В машине было тепло. И тихо. Дворники с тем же хриплым звуком сметали снег с лобового стекла. Этот ритм мягко напоминал мне: всё повторяется. Игнат вел ровно. Спокойно. — Пристегнись, — сказал он почти привычно. Я потянулась к ремню. Он не защёлкнулся. Я дёрнула ещё и раздраженно махнула рукой. — Сейчас, — сказала я. И сама услышала, как это звучит. “Сейчас” — как всегда у меня. Не про ремень. Про жизнь. Про “потом”. Про “когда-нибудь я точно сделаю правильно”. Я посмотрела в окно. Снег летел боком, фонари проплывали редкими пятнами. И вдруг в голове всплыл Влад, вернее – ощущение рядом с ним. Как рядом с ним у меня не сжималось ничего внутри. И от этого стало тяжело. Потому что стыд – он не про мораль. Он про несоответствие себе. Про то, что ты уже знаешь, как тебе хорошо – и всё равно идёшь туда, где плохо. Я снова посмотрела на телефон. Сообщение Влада будто светилось сквозь экран даже в кармане. Мне хотелось ответить. И было страшно отвечать. Потому что если я отвечу, придётся быть честной хотя бы перед собой. — Ты задумалась, — сказал Игнат. Я кивнула. — О чём? Я хотела сказать “ни о чём”. Но почему-то не смогла. — О том, что я устала, — сказала я тихо. — Устала всё время объяснять себе, почему я здесь. Он ничего не ответил сразу. Просто чуть сильнее сжал руль. Не раздражённо. Скорее… внимательнее. — Знаешь, — сказала я, глядя на дорогу, — я правда думала, что это любовь. Ну, мои чувства к тебе. А оказалось… привычка держаться за тебя, чтобы не остаться одной. Он хотел что-то сказать. Я почувствовала это даже не по словам, по движению. Как будто он собирался повернуть разговор обратно в привычную схему: “ты преувеличиваешь”, “не драматизируй”, “будь проще”. Но машину вдруг повело. Сначала – мягко, как будто колесо попало в колею. Потом – резче. И в этом резком я сразу поняла: лёд. Всё произошло слишком быстро. Руль дёрнулся, свет фар качнулся, мир будто накренился вместе с нами. И в эту секунду я вспомнила: я не пристёгнута. Удар был не громким. Глухим. Как если бы воздух в машине на мгновение стал твёрдым. Меня бросило вперёд. В груди резко стало пусто, как будто из лёгких выкачали дыхание. И в эту короткую, растянутую секунду я вдруг поняла самое важное: рядом с ним я всегда забывала, что мне можно быть в безопасности…