Если бы всю мою жизнь можно было описать одним событием, я бы вечно ехал в магазин за вином где-то на юге Италии.

      А вечерами, когда солнце уже село и орут во всю глотку сверчки, воздух пахнет травами и осенью, не наступившей еще, но уже стоящей за спиной. Август снимает свою вечно улыбающуюся маску, кладет на колени шляпу и медленно перебирает ее старые, разваливающиеся в руках соломинки. Скоро он будет плести себе новый головной убор.       Я не пью чай, особенно — на ночь. Но в такие моменты наливаю, есть в этом напитке что-то волшебное. Сажусь к окну и смотрю.       Быстрее тикают часы. И Август плетет себе новую шляпу…

***

      А все ведь хорошо…       Нет, серьезно, просто потеплело. Не вышло солнце и дороги не превратились в реки, но пришла Март — она здесь, пока просто осматривается. Немного под ее взглядом потемнели дома и воздух стал теперь влажный, тяжелый… Немного.       Несколько ночей назад над городом прозвучал саксофон. Я тогда подумал: она никогда не играет громко.       Но ее понимают все.

***

      Я улыбнулся, хотя на самом деле мне было физически хреново от напиравших чувств и воспоминаний, но это просто я так устроен — как невменяемый практически безнадежный оптимист, настроенный только на те хорошие события, что происходят здесь и сейчас, а не там где-то, в прошлом, пусть даже прошлое это, по меркам нормальных людей, в данный момент нужно считать настоящим.

***

      Он забыл в нашем городе дождь. Под этим постоянным накрапыванием краски с верхушек деревьев начинают капать вместе с дождем. Краска стекает на ещё зелёные листья у земли, расплывается по ним. Желтеют. А некоторые желтые капли попадают на землю. Земля тоже яркая из-за них.

***

      Что-то есть хорошее в этих больших толстых кружках, особенно когда в них налито что-то вкусное, причем без разницы что, хоть сок, хоть чай, да хоть то же какао, зависит от атмосферы вокруг. В жаркий день, когда рядом стоит холодный прогревающийся на солнце арбуз, когда интенсивность ярких цветов достигает пика, такого, что думаешь прикрыть шторы, когда на улице сорок градусов, а в большой желтой кружке шипит газировка, тогда, например, тот же кофе не будет способствовать поддержанию царящей вокруг атмосферы, хотя кто-то, конечно, поспорит со мной, но это, знаете ли, все сугубо личное мнение и вкусы. А сейчас ночь, ну, то есть, утро, только этого не заметно, потому что еще жутко темно, даже краешек неба не светлеет. И мы с Йатиком только что проснулись, поэтому горячее какао в больших толстых кружках — то, что нам нужно в данной ситуации. Ну, и, так как для меня не составит труда выбухать пять литров воды за какой-нибудь час, в другой толстой кружке меня дожидается кофе.

***

      Здесь, дома, так заметно: Сентябрь наступает на пятки последнему месяцу лета. Лето! Как изменчиво оно, как не похожи друг на друга его месяца, несмотря на то, что этот сезон — не переходный. Июнь, словно, действительно, молодость: природа, совсем недавно проснувшаяся, куда-то вроде бы спешит, скорее, скорее пытается переделать все дела. Трава еще зеленая, не выгоревшая, молодая; скоро поспеют первые плоды, веселые, маленькие; небо пока не синее, но все же яркое, голубое; и словно вся природа кричит тебе: «Здравствуй! Здравствуй!»       Совсем не так в Августе. Словно за два месяца земля успела постареть, иссушиться, устать, но это — еще не дряхлость, та наступает осенью. Здесь словно веселый вроде бы уже старичок, а с другой стороны посмотреть — еще зрелый мужчина. Уставший, но с блеском в глазах: я могу еще вас обрадовать!       Но даже солнце светит не так беззаботно.       Улыбнись. Есть еще время.

***

      Один безусловно умный человек сказал мне, что правильный порядок правильных действий рождает единственно верный ответ. А в результате неправильных действий может получиться все, что угодно, в том числе и тот самый так называемый ЕВО.       Одна поправка: эту умную мысль мне рассказал учитель физики. А школьная физика, как известно, изучает исключительно замкнутые системы отсчёта. То есть там существует этот мифический единственно верный ответ. Но только там, понимаете? В реальных условиях он легко меняет свою позицию, то есть, хоп — и нету уже нашего ЕВО. Куда делся? Он же был, вот только что рядом стоял, весь мой, такой красивый… Но вот. Обстоятельства сделали наш единственно верный ответ не таким уж верным. И далеко не единственным.

***

Мы вышли на улицу, когда почти стемнело, но праздничные огни еще не зажглись. Фонари-то горели, и витрины тоже горели, а цветочные лампочки-гирлянды вот висели черными гроздьями над головами проходящих мимо людей. Нумминорих смылся еще час назад, а мы с Йончоном перли на остановку. Он тихо начинал говорить о скором фестивале, я громко оповещал прохожих о наших на него планах. Сентябрь только начался и все старался походить на лето теплыми, по крайней мере, до двадцати трех ноль-ноль, вечерами. Наши лоохи развевались, потому что мы оба — любители быстрой ходьбы. Я бы вообще на бег перешел, только так обычно по городу и передвигаюсь, но моменты прощаний я предпочитаю растягивать. Поэтому не предлагал соревноваться наперегонки.

***

Когда родня перестала прятать мои рисунки в ящик, а вместо этого начала вешать их на стену — вот тогда я понял, что умею хоть что-то. Потому что сколько бы они не говорили о том, что чадо их умелое и рисунки его распрекрасные, чадо это, то бишь я, смотрело на них своими совиными глазами, слушало похвалы и понимало, что ничего тут прекрасного нет, на самом-то деле, просто крылья ребенку обрубать — последнее дело, вот и нахваливают. Но с чадом им повезло: недостаточная похвала — вот что действительно его, то бишь меня, заряжает. Причем если вдруг все разом станут меня недостаточно хвалить — я, конечно, расстроюсь. И даже обижусь, может быть. Я же, эй, стараюсь, не все сразу, херки! Ищите, блин, плюсы в моей работе! Но если будет находиться какой-то человек, каждый раз новый, меня недохваливающий — тогда все, держи улиток, разбегаются… Буду рисовать как в последний раз. Потому что сам знаю, что далеко мне еще до чего-то там. До него, вообще, всегда далеко. Каждый раз «что-то там» разное, каждую секунду ты достигаешь одного из миллионов «чего-то там». Но хрен ты вообще это заметишь, потому что вон оно, новое «что-то там», почти не отличающееся от старого. А старого и не было никогда. Во всяком случае, ты его точно не заметил.