Если бы всю мою жизнь можно было описать одним событием, я бы вечно ехал в магазин за вином где-то на юге Италии.

      Иногда меня накрывает искреннее неверие, непонимание, очешуение. От этого боюсь, что как-то раз вспомню все, что было, как сон или сказку, которую мне когда-то кто-то очень хорошо рассказал. Ведь в воспоминаниях главное знать, что ты там был, как сейчас есть здесь. Без этого вспомнить — не вспомнить, а действительно сказку написать.       До того, как я влюбился, со мной не происходило чудес. Таких, о которых не грех вздохнуть и сказать: настоящее… Не случалось. А потом будто кто кнопку нажал.       То я окажусь не мной, то окажется не другим — другой. А потом и другой окажется мной. А я — никем не окажусь. То в плащ и тюрбан облачусь, то стану ангелом смерти; то упаду, то взлечу; но падать продолжу, падать… То внутрь себя загляну и пойму, что там — ничего. То окажусь тем, кого любил… Трансформируюсь, изменюсь, стану собой, но не таким, как привык. Или, наоборот, каким был в начале?       И будет тяжело, но будет интересно. Будут приключения и те, кто меня спасет. Будет даже тот, кто предаст! Вспышки камер, Волга, теплый и правильный Март.       И будет волшебство. Чудо! Настоящее. Которое трудно вспомнить как что-то, произошедшее со мной, со мной! Будет не сказка — сага! Будет, уже была.       Я ходил по туману вместе с человеком в плаще, и ночь щекотала щеки. Я ел и пел в освещенном гирляндами круглом трактире, а рядом со мной пели те, кого я сумел полюбить как братьев и как сестер. Я смотрел на огромную птицу, выходящую из темноты, и плакал в юрте вместе с женой императора. Я дрался на турнирах под музыку флейты и видел в лесу светлячков. Каждый день в одиннадцать вечера я гасил свет, зная, что спать нельзя.       Сидел на деревянном крыльце, и светило солнце. Собирался по зову рога на тинг. А ночью одевался теплее и не выпускал из рук меча. Настоящего, но в то же время не очень.       Радовался, когда в трактире было варенье. Любил других людей и наверное даже себя. Обнимал их. Зарывал подкопы под башни, был сильным… Я был там, был! И пусть только посмеет моя тридцатилетняя рожа забыть это — забыть не сюжет, не основные события, а то, как пахли жаренные зефирки и горел зеленый огонь в последнюю ночь. А моя сорокалетняя рожа… Пусть только посмеет вспоминать все как сказку: нет уж, дорогая, я это прожил! И тот, кто трижды умер и дважды воскрес, неужели может забыть, как гулял по пещерам, слушая песни светлячков, бывших когда-то чудовищами?..