Ты, я и человек с чулком на голове
16 марта 2020 г., 21:13
Примечания:
Опять Юнбикьюджип
Мы с тобой сидим в кафе, и я не понимаю, как я до этого докатился, Наташа.
Твой голос обволакивает, как июньский ветер, но если в книгах пишут, что это мешает думать — всё брехня. Мой мозг работает, и, несмотря на то, что твоя очень мягкая и почти невесомая рука лежит на моей руке, я здраво оцениваю ситуацию. Я отдаю себе в этом отчет! И я осознанно принимаю одно неправильное решение за другим, не собираясь останавливаться. Ведь пока что все хорошо, и зачем обламывать кайф, правильно? Больно будет в любом случае.
Вот сейчас ты смеешься… А потом, совсем скоро, будешь рыдать — если повезет — и знаешь, мне бы очень хотелось, чтобы ты рыдала. Потому что уж лучше так, чем совсем никак.
Знаю, что я свинья. А вот ты пока об этом не знаешь.
— У тебя глаза грустные, — говоришь тихо, с участием. — Что случилось?
Ты видишь.
Ты в и д и ш ь.
Видишь, что что-то не так.
А я не умею.
В порыве благодарности подношу твою руку к губам и слегка касаюсь ими пальцев.
— Голова болит. Не переживай.
Кто я? Свинья, брехун, кто еще? Чем еще успею незаметно так оскорбить тебя за этот вечер? Да у меня голова болит два раза в год: в Июле и в Январе. А сейчас Май!
— Тогда тебе нельзя кофе.
Ты двумя пальцами хватаешь блюдце, на котором стоит чашечка, и отодвигаешь от меня. Я бы дал Десу по рукам, если бы он так сделал. А сейчас просто провожаю глазами ускользающее от меня наслаждение.
Погоди, что ты только что сделала?
Смотрю, как ты бросаешь в теперь уже твой кофе кубик сахара.
— Ты заботишься, — мой голос почему-то очень тихий. — Спасибо…
Твоя улыбка заставляет и меня улыбнуться уголками губ. Вообще-то рядом с Десом я почти всегда давлю сумасшедшую, разрывающую щщи лыбу. А с тобой больше плакать хочется от избытка чувств.
Перегибаюсь через стол и целую тебя в щеку, потому что натурально помру, если не сделаю этого.
— Это ужасно несодержательный разговор, — говорю, приземляясь обратно.
— Так в них и душа. В ужасных, несодержательных разговорах. И все-таки, — ты делаешь глоток захваченного с боем кофе. — Дело не только в головной боли, да?
Да что ж ты… Конечно не только в ней. Например, я поссорился с Десом. Я… скрываюсь от Деса. А сегодня вообще дома не ночевал.
Если раньше я проводил с братом каждую секунду своей жизни, за исключением регулярных экспедиций в сортир, то теперь — нет. И он это заметил. Я из-за этого дома и не ночевал — из-за того, что он заметил. И предъявил. Была милая семейная сцена, в ходе которой из окна периодически вылетали различные бытовые приборы и желтый резиновый осел. А потом я поехал к тебе, выпрыгнув следом за Лимончиком.
Меньше инфы о себе — здесь, меньше инфы о тебе — там. Я задолбался! Это ведь должно проходить легко и безболезненно — в смысле, знакомство с семьей. А нет! Месяц не может связать свою жизнь с человеком. И вообще ни с кем.
Бредятина!
— Никакой трагедии, на самом деле, — говорю. — Просто моя семья…
— Извините, что прерываю, — к нашему столику подходит официант и кладет рядом со мной свернутую салфетку. — Вам просили передать.
— Спасибо, — убираю салфетку под блюдечко.
— Требовали прочитать сразу при получении.
Я морщусь, но разворачиваю салфетку, наблюдая, как ты подаешься вперёд, чтобы разглядеть написанное.
«Оглянись, очкарик».
Блять.
Я оборачиваюсь и раздраженно оглядываю соседние столики, освещенные солнцем из больших окон. За одним из столов сидит черное бесформенное пятно: человек с чулком на голове.
Резко отворачиваюсь от него.
Он дурак?!
Ржач на той стороне, хлопает входная дверь, и человек с чулком на голове проходит по улице мимо окна, за которым расположен наш с тобой столик.
Я смотрю на тебя. Ты не выглядишь решительно, скорее, просто выражаешь надежду, что я сейчас все, как человек, объясню. И должен! Обязан даже, можно сказать. И я, всегда так виртуозно брехавший, сейчас сижу, словно воды в рот набрал. Смотрю на тебя, такую правильную и красивую, и понимаю, что если совру — будет неверно, хреново, несправедливо. Но и сказать правду не могу.
— Ну? — спрашиваешь.
Это все фигня: даже если я скажу, ты мне разве поверишь?
Я встал.
Я сел.
И снова встал, хлопнула дверь — выкатился на улицу, вдохнул майский воздух… Вернулся, кинул деньги, не считая, — там было точно больше, чем нужно за два кофе — успел увидеть твои офонаревшие, ни хрена не понимающие глаза, и снова выпрыгнул на улицу. Понесся в противоположную направлению Деса, дурака с чулком на голове, сторону, подальше от всей этой херни: тебя я больше не увижу, так решить давно было пора.
Зачем бегу? О, это ясно! Уж лучше я запомнюсь тебе втрескавшимся по уши идиотом, расшвыривающимся деньгами и сверкающим пятками, чем холодным и расчётливым хреном, нагло врущим, что разлюбил. Все равно пропадать! Я месяц, ты человек, в лучшем случае помрешь лет через сорок — будешь стареть, а я оставаться…
***
Она сидит с ошарашенным видом — еще бы! — чашечка лежит на столе, кофе разлит и капает на пол. А сзади к ней подходит человек, очень похожий на Владимира — только не он, это сразу понятно. — КГБшник он, это с первого взгляда ясно, — говорит. — Только молоденький еще, ни хрена не понимает. Хлопает ее по плечу и уходит, как пришел — через заднюю дверь. — Ах! — запоздало вздыхает Наташа и всплескивает руками. — Я в восхищении!
