И в этих двух словах, знаешь, твоя окарина. Играет...
6 июля 2020 г., 12:08
Я боюсь пропустить остановку. Пока я сижу, не особо это замечаю. Ну, думаю, обычная ересь с тем, что «денег мало, могу не доехать и в Волжском застрять». Остановки пропускать никак нельзя!
Вот трамвайное кольцо, лучшее из всех, что я видел в своей жизни. И вот улицы, разноцветные девятиэтажки, вот светофор и лают собаки.
Выскакиваю из маршрутки и несколько метров по инерции иду — да буквально несусь, на самом деле — к светофору. Спустя какое-то время понимаю, что все еще дрожу, вибрирует что-то внутри. Господи, думаю, Йатик. Вот из-за чего, оказывается, волнуюсь. Вот из-за чего все трясется, трясется…
Я думал, что остыл, я надеялся. Но теперь, когда я пытаюсь восстановить дыхание, понимаю — просто привык же, господи.
Вот остановка, где мы стояли полгода назад после фестиваля. Он обнял меня и испугался, сказал, я худой.
Знаешь, чувак, ты тоже. Каждый раз волнуюсь, когда обнимаю тебя, вдруг сломаю. Но ты не ломаешься. Это… круто.
Мы сейчас оба дёбилы, чел. Влюбленные дёбы, это дичь, просто дичь. Но мне так нравится наблюдать, как ты снова много улыбаешься.
В такие моменты часто несу чухню, которая не стоит внимания. Нервно иду, бубню под нос и смотрю под ноги. Мне страшно, но вот еще знакомое место — берег Ахтубы, где мы недавно бегали в костюмах Сента и Октября. Было жарко и весело.
А сейчас снег.
Я вижу их дом и дорогу, по которой мы с маманом этим летом подъезжали к Йатику в гости. У меня была поранена нога, она не разгибалась, а Йатик стоял боком, так что бледно-синие волосы закрывали лицо. Тогда я привез ему с гор подарок, цветочный гербарий, и, как романтично, спрятал в нем 25 надписей «хых», которые нужно было найти.
Он нашел. С моей помощью. Просто я хорошо спрятал.
Было жарко, но на нем были штаны. Не знаю, почему никогда не видел его в шортах. Он отворачивался от солнца, которое светило в глаза, а я, наоборот, подставлял под лучи все возможные части тела.
А сейчас — снег.
Останавливаюсь на углу и не стараюсь успокоиться: я уже более-менее. Просто теперь надо что-то делать, мозг переключается с волнений на размышления о том, какой стороной бросить подарок в почтовый ящик. Заворачиваю в лист бумаги календарь, подписываю: «Йатику от томата». Подхожу к калитке, а ящика нет.
Вот подстава.
Оббегаю вокруг — отсутствует, нету! Поэтому я звоню. С хрена ли я сюда перся, чтобы постоять у ворот и назад?
Мне отвечает лай трех собак и его мама. Смотрит удивленно, на ногах наспех надетые шлепанцы, на плечи накинута куртка.
— О, Поль!
— Здравствуйте, — улыбаюсь, протягиваю ей подарок. — Йатику передадите, пожалуйста?
Господи, я так рад ее видеть, честно. Мне очень нравится эта ее атмосфера. Она похожа на атмосферу у нас дома, и не только она, а абсолютно все. Знаете, мы все чувствуем себя не очень уютно в чужом доме, все-таки обстановка незнакомая, люди непонятные, все остальное… А здесь не так.
— Погоди-погоди, сам отдашь! — она пихает подарки обратно мне в руки и берет меня за ладонь. — Заходи, не спешишь?
Эх, спешу, на ДнД уже записался, в третий раз подряд подавать заяву и не приходить — довольно невежливо. Но знаете что? Пофиг.
Я улыбаюсь еще шире, я дохрена рад, что снова смогу побывать в этом доме, самом гостеприимном из всех, в которые я заходил. И там снова будет пахнуть цветами и Июлем из-за стирального порошка, а еще там будут собаки, которых я уже не боюсь, коты и Йатик. Которого я не хочу бояться.
Вхожу и закрываю калитку, мама Йатика что-то говорит, уже не помню (но точно что-то хорошее, потому что иначе и быть не может), и ведет меня в дом.
И я захожу. И здесь снова пахнет розами и Июлем. И собаки бегут ко мне, а я глажу их по курчавым ушам, потому что дохрена рад их видеть.
— Йатик! — кричит его мама наверх. — Тут для тебя сюрприз!
Вот. Я — сюрприз. Для Йатика — хоть всю жизнь.
И он сбегает с лестницы, улыбаясь. Замирает одной ногой уже на полу, другой — еще на последней ступени, правой рукой еще держась за угол. И левую, как всегда, заведя назад, за голову, будто слегка озадачен и не знает, как себя сейчас вести, но, в целом, довольно рад происходящему. Наверное, он меня не узнал, я же закутан как в Сибири, да еще и куртка новая, но через секунду он уже бежит ко мне. И обнимает.
И мне хорошо, и все нормально. Все так и должно быть, конечно же, потому что мы — братки. Только один из них слегка дёбнутый и влюбленный, но это, в целом, ситуация исправляемая, когда-нибудь, да проходит… Возможно, скоро пройдет. Обнимаю в ответ.
Мне хорошо. Ты сбежал с лестницы, не сошел, а еще ты улыбался — сразу, даже не узнав меня. Просто кто-то к тебе пришел, а если к тебе — значит, кто-то хороший. И если хороший, то ты улыбаешься.
Возможно, ты думал, что это Т*, но вы не приходите друг к другу неожиданно, верно? Даже если и так, должно случиться что-то плохое, это не повод для улыбки. А если ты его ждал, что маловероятно из-за того, как долго мы затем вместе сидели… Чтож, не знаю. Просто надеюсь, что я прав и с тобой все хорошо.
Я думал о том, как мы с Т* похожи — два человека с одной проблемой, одной формой лица, фигурой, носом, прической, челюстью и глазами. Два практически идентичных херка, кажется, совершенно разных по характеру… Или по сложившейся судьбе? Скорее второе.
Я думал о том, почему не я и что было бы, если бы, все-таки, я. Я думал и пришел к выводу, что мне, по сравнению с Т*, жирно. И что Т* должен жить и нормально функционировать, такая судьба, зачем — не знаю. И я молюсь, чтобы во всей этой истории с судьбой я не был третьим лишним. Бог с этой любовью, каким-нибудь макаром, да переживу, зная, что с Йатиком все в порядке, сам же ему давал понять, что не для меня все это. Но я не хочу быть таким же третьим лишним в собственной жизни — это страшно, понимаете? Т* уже жив засчет меня, и я дохрена рад этому. Но что будет, если теперь все станет засчет меня? Если судьба такая? Я же не знаю, что будет, и не знаю, могу ли что-то изменить. Просто надеюсь, что могу, очень надеюсь.
— А я смотрел в окно и думал, что это за разноцветное пятно на улице, — говорит он, пока мы поднимаемся в комнату. Я смеюсь и сую ему в руки подарок.
Календарь — это, с недавних пор, нечто особенное в моей жизни, я должен рисовать его каждый год, и с каждым годом он получается все лучше и лучше. За месяц я начинаю рисовать значительно круче, шутка ли, столько беспрерывной работы.
Но дело даже не в этом. Зачем мне каждый раз так мучиться? Мог бы спокойно рисовать себе целый год… Месяца, такие, какие они у нас есть — эта моя тяга к постоянным изменениям, потому что это интересно. Чувствовать каждый месяц и каждый месяц безумно любить — да, многим этого не хватает.
Тогда ты подарил мне окарину. Штуку, которая связывает меня с тобой. То есть, она твоя, но она — у меня. И она звучит, как мы с тобой. Не по отдельности, а вместе, звонко, как я, и очень мелодично, как ты.
На кого-то таким образом действуют запахи, кто-то привязывает свои чувства к тактильным ощущениям или видимым объектам, а я — к звуку. Звуком вообще все можно описать. Мы могли бы петь на языке нечленораздельных «ля» и понимать друг друга. И главное, люди были бы намного душевнее, если бы им стал доступен язык чувства. И вот… Нечленораздельное «ля».
Нет, брат, я такого, как ты, не найду. Лучше — и подавно. Я так много уже о тебе писал, что сейчас скажу одно: ты замечательный.
И в этих двух словах, знаешь, твоя окарина. Играет: до, ре, до, ля! Соль, фа, до…
