Горькие слезы холодных морей

      Коннор, заставивший Гэвина приводить хату в порядок, пропустил момент, когда Камски деликатно их покинул. Ну и пусть бы с ним. Мысль о том, что он альфу никогда больше не увидит, нисколько его не печалила. Почти…       Он принял душ, пока Рид изливал свое негодование швабре, которой его заставили вымыть пол, загуглил, какими маршрутами добраться до дома, подробно расспросил про остановку и, захватив мусорные пакеты, выпорхнул в неспешно захватывающую город весну.       Мартовское утро было приятно свежим и прохладным. Перед подъездом, сверкая улыбкой и затмевая солнце, его ждал альфа мечты. Любой такой абстрактной мечты.       – Уверен, что ты живешь далеко, – Камски широким жестом указал на шикарный электрокар, – а такси в этом районе дождаться нереально.       – О, – отмахнулся Коннор, – на такси я и не рассчитывал. Тут ходит муниципальный автобус.       Альфа вскинул бровь и театральным движением распахнул дверцу:       – Готов поспорить, что у меня кондиционер работает лучше, кресла чище и удобнее, и ты сам сможешь выбрать музыку, которую мы будем слушать, – Коннор скептически посмотрел на Элайджу, и тот покладисто согласился, – или не будем слушать. Зато… – Он широким жестом фокусника указал на смартфон в руке:       – У меня в смартфоне есть детские фото Гэвина…       – Едем, – согласился с неопровержимым аргументом омега. – Мичиган, 115. Но с тебя минимум две его «страшные» тайны.       – А мои тебя не устроят? – поинтересовался Камски, устраиваясь рядом с Коннором, и немного обиженно добавил: – Ты не представляешь, скольких людей интересуют мои страшные тайны.       – Что мне с ними делать? – Коннор улыбнулся.       Камски бросил на него оскорбленный взгляд:       – Что значит: «что мне с ними делать»? А продать таблоидам? Я, между прочим, миллиардер, великий ученый и просто обаятельный сноб…       – Уговорил. Про твои тайны я спрошу Гэвина. Если ты режешь людей в лабораториях или употребляешь красный лед, он, скорее всего, об этом знает. Почему у вас разные фамилии?       – Родители развелись. – На лице Камски не дрогнул ни один мускул, и улыбался он все так же очаровательно, но напряжение повисло в воздухе. Словно его окутала темная аура. – Поделили нас пополам, чтобы папочка не остался без алиментов. Я остался с отцом. Гэвин – с папой.       – Мне жаль, – быстро извинился Коннор, – тебе, наверное, тяжело об этом говорить?..       – Мне не тяжело, – Камски склонил голову, безразлично пожимая плечами, – для меня практически ничего не изменилось. Но то, что мы братья… О, вот мы и приехали.       Коннор, собиравшийся деликатно заверить, что унесет все тайны Рида в могилу, удивленно отвел взгляд от Камски.       – Мне кажется, у тебя автопилот барахлит, – омега кивнул на приборную панель. Приехали они совсем не к его дому.       – Нет, – возразил Элайджа, с королевским достоинством покидая машину, – все верно! Это Детройтский институт искусств. – Он распахнул перед Коннором дверцу и даже руку галантно протянул, помогая выйти. – Один мой знакомый организовал выставку японской ксилографии в их залах. Тебе нравится укиё-э?       – Ну, не то чтобы я был фанатом… – Коннор не был даже уверен, что знает, что это такое. Элайджа, одетый в светлый костюм, сиял улыбкой как солнышко. Коннор тоже так себе сиял. На его футболке, которую он надел на вчерашнюю вечеринку, был пайетками выложен дельфин. Узкие джинсы тоже были в стразах. Привыкший к костюмам и галстукам офицер Андерсон впал в панику от собственного внешнего вида. Он выглядел так, как будто его Камски просто-напросто снял… в Полтауне, кстати.       – История японской гравюры во многом похожа на современное искусство. Карл как-то жаловался мне, что популярность его новых картин все чаще обусловлена его именем, а не талантом и усилиями вложенными в саму картину, – Элайджа неторопливо прохаживался вокруг Коннора, словно акула, с каждым кругом неизменно приближаясь, нарушая границы его личного пространства. – Современное искусство – это имена, – он замер за спиной Коннора, и тому пришлось повернуться, – так же и тут. Якуся-э развивалось лишь благодаря невероятной популярности актеров театра кабуки. Гравюры были в основном их портретами.       Камски остановился, прислонившись спиной к колонне и скрестив руки на груди. Его светлые глаза, в таком освещении выглядевшие почти прозрачными, смотрели поверх Коннора на гравюру. Омега снова повернул голову, отыскивая именно то, на чем остановился взгляд альфы.       – Хлоя обожает японскую культуру, – голос Элайджи, прозвучавший совсем близко, заставил вздрогнуть и замереть, так что Коннор даже не сразу вспомнил, кто такая Хлоя. Ах, да. Невеста. – Япония – удивительная страна, по сравнению с Европой дававшая омегам и бетам почти неограниченную свободу, при этом буквально сковывая их рамками приличий.       – Если ей это нравится, – медленно, словно просыпаясь, произнес Коннор, – может было бы лучше сюда приехать с ней?       Камски снова обошел его, остановившись перед омегой близко-близко. И взглянул прямо. Глаза в глаза. Расстояние между ними было меньше ладони.       – Хлоя тут уже все видела. Мы были на открытии, – Элайджа отвернулся, – мне хотелось посмотреть их с тобой.       Коннор поймал себя на том, что задержал дыхание под гипнотизирующим взглядом Камски, а тот уже шел вперед:       – Они ведь прекрасны?       «Ну», – подумалось Коннору, – «невеста – это ведь не жена с двумя детьми?»       – Заставляют о многом задуматься…       – О чем, например? – Альфа смотрел на него как удав на кролика, и сердце замирало, как замирали слова в груди. Внутри, под самой диафрагмой, все туже сжималась раскаленная пружина.       – О многом… – Элайджа, сделав незаметный шаг, уперся ладонью в стену за его спиной, Коннор прислонился к ней же, почти вжимаясь в холодный камень лопатками. Пружина внутри сладко вздрогнула, и он отвел взгляд. Элайджа повернул голову вместе с ним, усмехнулся:       – Хм… и правда…       Лишь отличный самоконтроль помог не залиться краской. На гравюре, на которую теперь смотрели они оба, был изображен юноша-омега, предающийся любовным утехам с альфой.       – Бидзинга, – приблизившись к нему еще, тихо произнес Камски. Его дыхание, отдававшее мятной свежестью, обожгло кожу омеги, заставив вздрогнуть, – изображение красавцев: гейся и обитателей зеленых кварталов – ханамати*.       – Распространенный сюжет? – Коннор с усилием отвел взгляд, заставив себя посмотреть на альфу. Но тот разглядывал картинку с явным удовольствием:       – Весьма. Якуся-э получила распространение благодаря актерам кабуки, Бидзинга – благодаря мальчикам, развлекавшим мужчин и торговавшим телом. Но именно они были знатоками искусств и законодателями моды. Укиё-э растворились бы в безвестности, если бы не они, – он сделал несколько шагов, отходя от Коннора и замирая перед другой картиной, на которой был изображен омега в зеленом кимоно, держащий на руках кошку. – Мне всегда нравилась Япония этого периода. – Элайджа с любопытством посмотрел на Коннора, словно предлагая поиграть в загадки.       – Кимоно? – послушно предположил тот, ловя взгляд альфы. – Самураи? Неужели гейши?       – Вот именно, – Камски улыбнулся, и Коннор почувствовал, как под ним трескается адский лед, и он проваливается в пылающую бездну, – идеальный баланс отношений. С одной стороны жены самураев способные держать в руках нагинату и воплощающие в себе все добродетели: гордость, верность, скромность. С другой – прекрасные юноши-омеги – воплощенное желание, тонкая грань между развратом и утонченным искусством.       Ад замерз.       – Тройной союз? – почти прошептал омега, чувствуя, как остывает сжатая внутри пружина. – Альфа, бета и омега?       – Идеальный союз, – поправил Элайджа, проходя вперед. – Омега – это, выбор сердца, эмоций, инстинктов. Бета – влияние разума, хладнокровное и взвешенное решение.       – Бедные альфы, – голос Коннора звенел злой иронией, – как же тяжко им выбирать между разумом и чувствами…       – Зачем выбирать? – Камски пожал плечами. – Русский писатель Иван Бунин жил с любимой женой и молодым любовником-омегой, в которого так же был влюблен.*       – Жена и омега, надо думать, тоже были счастливы? – Коннор был весь спокойствие. Ледяная пружина разжалась окончательно, и он источал яд, но Камски отраву и иронию игнорировал, и, когда оглядывался, встречаясь глазами, что-то пыталось оттаять там, глубоко внутри.       – А почему нет? – Элайджа прислонился к колонне, на его губах была ироничная улыбка, но какая-то светлая, заставлявшая сделать шаг ближе, подкупающая. – Хлоя была бы идеальной женой самурая… она всегда все знает, успевает, помнит. Не ревнует. Она идеальна. Настолько, что в ней иногда не хватает жизни. Рассеянности. Злости?.. может быть…       – Запаха? – подкинул идею Коннор, делая шаг вперед и прислоняясь плечом к той же колонне, копируя позу альфы. В эту игру можно было играть и с другой стороны. Ноздри альфы затрепетали. Он чуть склонил голову вперед, ближе к омеге. – А как же любовь?       – Любовь? – Элайджа улыбнулся, его улыбка сейчас напоминала оскал. Лис, воркующий с глупой курицей, добивающийся ее доверия, чтобы вынести из курятника в зубах. – Любовь – это химия. Процесс в мозгу. Все омеги верят в истинные пары? Я могу доказать, что они существуют. Закономерность. Совпадение запахов феромонов и гормональных фаз. – Коннор прикусил губу, склонил голову, отстраненно думая о своем. – Если гон и эструс проходят одновременно, а запахи привлекательны для обоих, то вот перед нами идеальная пара. – Камски скользнул взглядом по лицу омеги. – Спорим у тебя ближайшая гормональная фаза в июле?       У Коннора было в кармане пятьдесят долларов и немного самоуважения. Он развернулся, прошел в холл к магазину с сувенирами и отдал доллар за почтовую открытку, посвященную выставке.       – Так, напомни, твою невесту зовут Хлоя? – поинтересовался он у Камски, пришедшего следом за ним, с ироничной полу-улыбкой, не потому что забыл, а потому что хотел напомнить Элайдже.       – Верно.       – Пришлю ее вам, – Коннор еще продемонстрировал открытку, где омега в голубом и оранжевом кимоно стоял перед пролитой из кувшина водой. – С благодарностью за сегодняшнюю выставку и указанием даты моей течки. Не нужно меня подвозить, – добавил он, предупреждая любезность альфы, – здесь точно ходит автобус.

***

      Ругаться с Ричардом Гэвин собирался до упора. Топор брошен – ни пяди земли, ни слова правды. Мгновенно нахлынули стыд и ужас от сделанного: переспать с альфой – это одно, и совсем другое – ебаться с коллегой по работе, который запросто его «сдаст», с которым у него не самые дружеские отношения. И где, блядь, были твои мозги, Гэвин Рид? Верный ответ – в заднице. Потому что именно ей он думал, открывая альфе дверь.       Ричард сидел напротив спокойный. Хладнокровный, мразотный тип, вот с этой улыбочкой «выебал я тебя, детка». Хотелось съездить ему кулаком в рожу, смазать эту хуевую ухмылочку, пересчитать кулаком зубы и ободрать костяшки в кровь. Толкнуть в рот язык, втянуть губами кожу над яремной веной так, чтобы непременно остался засос, кровавая метка, хотелось ничуть не менее сильно. Драться или трахаться, какая к ебеням разница.       Так бы оно и было. Но зазвонил ебучий телефон, и Рид, вздрогнув от неожиданности, отвел глаза. Звук был незнакомый и шел из комнаты. Ричард вскочил, вырываясь в реальность. Ускользая от Гэвина и его сладко-терпкого первого раза, разогретого весеннего полудня и пропахшего сексом и спермой постельного белья.       Омега, не шелохнувшись, вслушивался в шуршание одежды из соседней комнаты и негромкий голос альфы, обещавшего кому-то приехать через полчаса. Это словно вывело его из ступора, и он принялся рыться в тумбочке. Где-то тут были сигареты. Он нашел смятую, практически пустую пачку, когда Ричард заглянул в комнату, уже натянув на себя белье и сообщил:       – Это Перкинс… Мне нужно уехать сейчас… Черт, даже в душ не успею…       Гэвин выдохнул горьковатый дым, одновременно со вздохом облегчения. Как-никак, а одной проблемой в жизни меньше: не придется самому выставлять ебучего альфу за дверь:       – Причешись, – посоветовал он, – и будешь вполне ебабелен!       Ричард с подозрением коснулся волос, в которые омега совсем недавно старательно запускал руки, уничтожая идеальную укладку в приступе страсти. Альфа бросился в ванную, Рид нырнул в никотин, с наслаждением вслушиваясь в признаки посторонней жизни в своей квартире:       – Гэвин, как можно жить без нормального зеркала?       Он пожал плечами в ответ, хотя собеседник не мог увидеть его из ванной, где пытался привести себя в порядок перед старым зеркалом заднего вида, снятым с отцовского кадиллака в незапамятные годы.       Андерсон вынырнул из ванной уже с идеальной, словно ничего и не было, прической, набрасывая пиджак так, словно поднимал рыцарский щит. Он снова превратился в прекрасного альфу, самца, из тех, что получают в жизни все, чего хотят, никогда не ошибаются и не ебутся с перезрелыми омегами. Но где-то в глубине души Рид теперь знал: как устрица в раковину прячется другое: соленые бисеринки пота на коже, расфокусированный взгляд и приоткрытые в оргазменном стоне губы. То, что теперь будет принадлежать только ему.       Ричард застыл на пороге, сжимая концы галстука, который собирался завязать, любуясь омегой. Тот курил, гипнотизируя почти отрешенным взглядом голубых, как весеннее небо, глаз. Губы, зацелованные и искусанные Ричардом, которые сам Гэвин прикусывал в порыве страсти, выглядели совершенно по-блядски. Так пошло, что воздух застывал в горле комком от желания поцеловать. Совершенно глупо и обыденно поцеловать его на прощание. Накрыть вот так, поцелуем, стирая равнодушно-злое: «Просто у тебя гон, у меня течка…»       Не все так просто. Ричард сделал шаг, сделал второй под выжидающим взглядом. Было в нем что-то такое нечитаемое, неуловимое, что Ричард не мог распознать. Он бы шагнул еще три раза к кровати, наклонился и сделал эту чертову глупость. Но его остановил новый звонок.       Мобильник пиликал совсем рядом. В комнате. На тумбочке. Гэвин пропустил секунду. Еще одну. Звонок не унимался. Ричард не двигался, остановившись взглядом на смартфоне. Тот лежал экраном вверх, и ему было отлично видно и подпись «Мудак», и фото альфы. Он проследил разочарованный, раздраженный взгляд омеги. Тот схватил трубку, коротко рявкнув:       – Да, что?..       Агент ФБР, Ричард Андерсон затянул узел галстука так, словно хотел удавиться, кусочки пазла плотно подходили один к одному. Коннор бы наверняка сказал ему про омежность Гэвина, если бы тот был один. Зачем еще брату молчать? «Нет никаких нас» брошенное в трубку пару дней назад. Милые бранятся только тешатся?       – Эл, только не говори мне, что ты забыл какие-то вещи и стоишь на пороге с желанием их забрать? – раздраженно вопрошал Рид своего… бывшего? Ричард впервые осмысленно обвел взглядом комнату, отметил, что в ней только сегодня проведена тщательнейшая уборка, и нет ни одной вещи альфы. Они расстались. Мужик забрал вещички и свалил. А Гэвин, как всякая шлюховатая омега, тут же прыгнул на первый же попавшийся член, чтобы не заскучать в течку. Особо не разбирая.       Губы Ричарда искривила презрительная, ледяная усмешка. Омега мечты оказался не просто с подвохом. С гнилью в сердцевине. Ярость, чувство, что его просто использовали, и презрение окатили ледяной волной. Он развернулся и вышел, не прощаясь. Дверью хлопать не стал. Все люди взрослые. Цивилизованные. _____________________________________________________________________________ * Да, в данном AU гейши – это омеги, и да простят меня знатоки традиций. Просто мне кажется, что для Японии, помешанной на нравственной эстетике, сдержанности и самоконтроле, омеги, одержимые буйством феромонов, для светской жизни не подошли бы. А для цветочных кварталов вполне. Кстати, гейша – это не проститутка. И первыми гейшами были как раз мужчины. * В рамках AU подменен пол. Рекомендую "Дневник его жены". Кинцо, конечно, художественное. Но кто его разберет, как оно было на самом деле, а история красивая.