Carpe diem

Утро наступило умопомрачительно медленно, альфа даже глаза не сомкнул. Этой ночью он был парализован болью, тяжелыми мыслями и неописуемым гневом. Он, не находя выход, рушил самого альфу; фантомное мучение, разъедало внутренности, лишая покоя, отнимая последние крупинки здравого мышления. До онемения конечностей хотелось разрушения, крови, хруста чужих костей. Чон до боли сжимал челюсть, пытаясь не потерять контроль над самим собой, и крепче сжимал тело в своих руках. Чонгук уткнулся в макушку омеги, полагая найти свободу от страданий в самом источнике появления устрашающих желаний и будящего внутри него истинного гнева в порыве отчаянной защиты. Секундная заминка, альфа аж задержал дыхание от внезапности открытия. Он снова учуял природный аромат младшего, как уже было в кампусе университета. Этот запах лишающий рассудка, подавляющий внутренний разрушительный тайфун и одними своими нотками сажающий на цепь обезумевших демонов Чона. Брюнет прикрыл глаза, вдохнул дурманящий аромат, заполняя им каждую частичку себя, без единого колебания в страхе перед нечто новым и неизведанным. И лишь полностью пропитавшись им, альфа смог расслабиться. До первых лучей солнца, тактично анализируя ситуацию, порой приходя к неутешительным выводам, альфа внимательно разглядывал спящего Тэхена. Тот спал напряженно, временами невнятно что-то бормотал, конвульсивно дергал руками, да и слезы на искаженном лице не были редким явлением. Боль во всем теле не сулила ничего хорошего, а угнетающие мысли в голове точно не доведут до радужного конца в их modern fairytale. И да, Чон смирился этим. Он, блядь, готов перетерпеть все, что уготовил им озлобленный рок, лишь бы парень, появившийся в его жизни и внесший в нее новые краски, прожил свою счастливо. Тело рядом зашевелилось, выдергивая брюнета из недр раздумий. Голова младшего, до этого покоившаяся на груди Чона, медленно поднялась. Сонные глаза встретились с его покрасневшими, омега поднялся, опираясь руками на постель. Зависла неловкая тишина, никто не рисковал разрушить ее. Ни у кого не хватало смелости сделать шаг, чтобы, не дай бог, перешагнуть невидимую границу или же наступить на нее. Всегда так получается, люди, которым есть о чем поговорить, молчат. И насколько серьезнее разговор, ожидающий их, настолько долго они молчат, собирая мысли, смелость и силы. — Тэ, — альфа почти полностью охрип, голос отказывался работать. В горле першило; утробный рык, отчаянный вой - все застряло там, не пропуская ни звука. Чон чувствовал себя так паршиво лишь при виде сломленного Кима. И, сука, это так часто происходило, что складывалось впечатление, будто бы из этого состояния нет выхода. — Я… наверно, сильно напугал, — Ким Тэхен закрыл глаза, лишив возможности утонуть в них, теряя себя, оставляя альфу в этой жуткой реальности. Ким опустил голову, длинные пряди волос частично закрыли его лицо. Он стер влагу от слез с лица, сжав в руках взбитое постельное белье. — Обычно так не происходит, прости, — а от смиренного «обычно» Чон давил в себе безнадежный крик отчаяния. Чего человек должен бояться до потери здорового сна и спокойной жизни? Альфа терялся в догадках. — Как часто подобное происходит? — напрямую задал вопрос. Прошла целая вечность, брюнет терпеливо ждал. Омега долго боролся с собой, затем тихо подал голос: — Это просто… очень сложно объяснить. И думаю, ты меня неправильно поймешь. — Кто еще в этом мире поймет тебя, если не я, — озвучил очевидное альфа. Потом потянул на себя Кима, снова заключая в свои надежные объятия.

***

В кампусе было неспокойно, до Чимина долетали слухи о том, что в университете нашелся еще один омега помимо Ким Тэхена. Слухи, приукрашенные небывалыми фантазиями студентов, слепили из таинственного паренька с новым генотипом двуликого юнца, который не только скрыл свой пол, но самым подлым образом влился в общество, успешно обводя окружающих вокруг пальцев. Пак знал только одного такого, имя которого витиеватыми буквами высечено на коже левого бедра. По этой причине он даже в дичайшую жару во время утомляющих спаррингов не надевал шорты выше колен, трепетно содействуя чужой лжи. Даже в ущерб себе. Даже сквозь боль и слезы отчаяния, порой одолевающих его. Недокуренная сигарета выпала из пальцев Пака, когда вдали у входа в местную кофейню городка университета заметил выходящего со стаканчиком ароматного чая Хосока. Говор парней в курилке разом стих для ушей одного влюбленного идиота. Чимин с потухшим от тоски глазами внимательно следил за каждым шагом Чона, ступающего по раскаленному асфальту дорожки в этой мешковатой одежде, включающей все цвета радуги и так правильно подчеркивающей светлость кожи и стройность тела. Сигарета, до которой он, будучи боксером на попечении одного из самых строгих тренеров всего ебанного мира дорвался за два с лишним месяца, стала вдруг безразличной, в сравнении пожирающего с потрохами желания прикоснуться к этой светящей под лучами солнца коже. От этого транса вывел упомянутое одним из компаньонов Пака родное имя, что сейчас пульсировало под тканью брюк. — Что ты сказал? — с трудом оторвавшись от спокойно шагающего к главному офису Хосока, переспросил он. Заговоривший ненадолго растерялся, поймав невменяемый взгляд Чимина. — Говорю, этот Хо из бизнес-управления уж больно схож на течных… ну, на этих омег, — затянув крепче сигаретный дым, повторил парень. — Случаем, не он водит всех нас за носы… — Следи за тем, что и о ком говоришь, мелкий, — со знанием дела прервал его Чимин. — Его отец председатель Uno instruction и двинутый на голову педант, стоит ему узнать, о чем ты тут мелишь, он тебя затаскает по судам, — давя весом своего происхождения и фактом того, что являлся единственным сыном в семье судьей, сказал Пак. Его надежда остановить на этом разговор о Хосоке с треском разбилась вдребезги. — В его словах есть смысл, Пак, — вмешался один из сонбэ, Намджун. — Он хрупкий, есть в нем нечто феминное в поведении. И в прошлый раз, помнишь, как раз с тобой мы были в ночном клубе, он в спешке ушел тогда, — эти слова заставили глаз Пака дергаться, игры с сонбэ всегда заканчивались проигрышем. — Даже забыл свои вещи, тебе потом пришлось отправить их с водителя. — Но это не делает из него омегу, — отворачиваясь, тихо возразил Пак, пряча собственный нрав за маской холодности. — Можно же просто спросить у этого… как его там было… первака с Гуком, — снова вмешался зачинщик разговора, шею которого Пак с превеликим удовольствием свернул бы. — Они же чувствуют своих по запаху или как-то так, — не унимался парень. — Тут слушок разошелся, что именно он выдал своего. — Ким Тэхен даже ни с кем не говорит, кроме Чона, — здраво мыслил Намджун. Но было слишком поздно, потому что озарение настигло Пака. Ким Ким Тэхен– единственная осечка в безукоризненной роли Хосока, так как запах омеги чувствует другие омеги, и это никак не изменить. Если Ким еще не успел испортить жизнь Хосока, то это лишь вопрос времени. Рано или поздно тот может, как выразился парень: выдать своего или тупо проговориться в общении. Пелена озадаченности застелила глаза Пака, глядящие в сторону здания главного офиса, где в ожидании ректора Хосок наслаждался горячим напитком, не ведая о скором разоблачении. И этой проблемой было не кому заняться, кроме самого Пака. Этой же ночью Чимин кинул пачку налички на железный стол и рядом с ней положил фото, на котором изображен Тэхён. — Какие-то предпочтения имеются? — спросил парень с длинными волосами, собранными в хвост. Он взял в руку деньги, делая вид, будто занят считыванием налички, но не дождавшись ответа поднял глаза. — Мне повториться? — Все должно выполниться чисто, — сунув руку в карман брюк сказал Пак. — Рядом с ним ошивается брюнет, он не должен в этом участвовать, да и его самого, — Чимин придвинул фотографию к длинноволосому, — тоже просто припугни, на этом все. Наверно, не нужно объяснять, как это делается, ведь не маленький? — Зря ты сомневаешься, Пак, — усмехнулся парень, лениво рассматривая фото. — Послание? — Ничего, — изрек Чимин. Настолько паршиво он давненько себя не чувствовал, но непоколебимая вера в то, что все это ради любви и никак иначе, не давала отступиться. Пак слишком увяз в этом, чтобы сделать шаг назад. На самом деле, он собственноручно уничтожил все пути к отступлению, избежав любого соблазна вернуться назад. Теперь есть только он со своей неопределённой любовью и бесконечная дорога в никуда.

***

Теплые струи воды пронзали все тело Хосока будто осколки стекла, заставляющие истекать кровью. Омега превратился в оголенный нерв, уязвленно реагируя бурно на каждое дуновение ветра, трясясь ослабленным телом. Незаметные слезы в сильном потоке воды полосовали осунувшее лицо парня, но гримасу боли в паре со звериным отчаянием он смыть в водосток вместе со слезами не смог. Тощее, лишенное сил тело скатилось по кафелю вниз, дрожащие руки в провальных попытках утешить и вселить мнимую заботу прижались к влажной коже трясшихся плечи. Чужое и в то же время родное имя пульсом беспокоило раскалённую кожу, пальцы сами норовили погладить саднящую метку на одном из выпирающих ребер. Посиневшие губы в беззвучной манере шептали оставленное на теле клеймом имя. Но его обладатель к нему не пожаловал даже спустя миллионов зов. В конечном счете Хосок сдался, укутался в массивный, давящий на слабые плечи весом махровый халат и покинул ванную, проходя к себе в спальню. Там он застал горничную, делающую вид занятой заменой постельного белья, которого он ночью успел запачкать смазкой из-за внезапной течки, которой не было последние три года, но омега не дурак, ему прекрасно известно, как это женщина побежит доложить его отцу о случившемся, стоит за ее спиной закрыться дверь комнаты.