Stalker

Юнги смотрит вслед скрывшемуся в магазине Чимину и пытается разобраться в себе. Он вспоминает его взгляд полный чего-то непонятного, таящегося на глубине и почему-то такого искреннего, что поневоле хмурится. Юнги с детства знает, что в этой жизни ничего просто так не бывает, что этот парень имеет полное право накричать на него, избить, что будет прав, что Юнги, в принципе, этого заслуживает. Но вот уж чего он точно не заслуживает — его мягкого взгляда и этой странной заботы. Он хмыкает, поднимаясь со скамейки, и плетется обратно в магазин, осознавая, что в конечном итоге должен будет за это заплатить, но не знает, какую плату Чимин потребует. В магазине полумрак, потому что Юнги отключил свет в торговом ряду, он хмурится и идет к кассе, забирая торчащий из замка ключ. Его сменщик должен был уже прийти, но Юнги уже даже не удивляется тому, что тот опаздывает. Обычно, в выходные дни это происходит с завидной регулярностью. Юнги про себя тихо вздыхает и отчего-то немного радуется возможности побыть с этим парнем. Чертыхается, понимая, что это ненормально, пытается задушить эту мысль в зародыше, но она всякий раз ускользает, отравляя мозг и заставляя глупое сердце биться чаще. У него почти получается убедить себя, что все в порядке, что он может все контролировать, когда, отправившись на поиски скрывшегося за полками в магазине Чимина, он натыкается на его светлую макушку и на пару секунд застывает. Чимин издалека слышит его шаги и встает с корточек, солнечно улыбаясь и придерживая в руках новенькую упаковку с пластырями. — Прости, я не нашел здесь мазь, — он виновато улыбается и теребит в руках картонную упаковку, явно нервничая, — у тебя нет случайно чего-нибудь от синяков с собой? Юнги немного теряется, не сразу понимая суть вопроса, но потом едва заметно хмурится и кивает, скрываясь за стеллажами. Чимин думает, что этот парень все-таки чертовски странный. Он вздыхает и плетется следом, понимая, что ему действительно хочется помочь. И раз уж он виноват, то хотя бы так, но Чимин попытается искупить свою вину. В магазине тихо и немного пыльно, небольшой лучик яркого утреннего солнца пробивается сквозь неплотные занавески на окнах и освещает окружающее пространство. Чимин видит, как пыль, летая в воздухе, подсвечивается изнутри, соединяясь плавными линиями, показывая траекторию падающего луча. Это оказывается по-своему красивым и придает особое очарование. Со стеллажей на него смотрят десятки бутылок с кока-колой и другими газированными напитками, он проводит по ним пальцем и почему-то улыбается. Ему здесь нравится. В этом пустынном магазине. «С Юнги, — давит он в себе эту мысль». Он стискивает в пальцах картонную упаковку с пластырями и поворачивает к кассе. Юнги роется в рюкзаке, повернувшись к нему спиной. Чимин молчит несколько секунд, но, когда Юнги поворачивается, держа в руке какую-то мазь, понимает, что тот с самого начала знал, что он там стоит. От этой мысли щеки едва заливает предательский румянец. — Вот, — Юнги протягивает ему мазь, — это вроде то, что нужно. Чимин забирает из его рук пластиковый тюбик, стараясь случайно не соприкоснуться руками, и вроде даже преуспевает в этом. Он переворачивает тюбик, вчитываясь в написанные на нем показания к применению, и, когда понимает, что мазь вроде как подходит, осознает, что Юнги так и стоит на том же месте, смотря на него. Это заставляет вновь залиться краской и смущенно кашлянуть, пытаясь разрядить возникшую вдруг неловкость. — Может, сядешь куда-нибудь, — тихо произносит Чимин, намекая, что накладывать мазь в стоячем положении будет неудобно. — А… да, — потерянно отзывается Юнги и, зайдя за кассу, зовет туда Чимина. Чимин слышит стук и скрежет по полу, когда Юнги выкатывает из-под стола небольшую табуретку, ставя ее прямо перед Чимином. Тот вытягивает из коробки один пластырь и, отложив остальные в сторону, замирает перед осторожно присевшим на табуретку Юнги. С этого ракурса он кажется каким-то фарфоровым. Чимин даже трогать его боится, но потом замечает синяки под глазами и покрасневшие от усталости глаза и хмурится, поджимая губы. Он смотрит в эти темные глаза пару секунд, перед тем, как из него вырывается неуместный вопрос: — Ты вообще отдыхаешь? Темные радужки по краям темнеют ещё больше, Чимин не понимает, то ли это игра его воображения, то ли свет так упал, но Юнги смотрит так пристально, что ему невольно становится неловко. Он сжимает в руках тюбик с мазью и зачем-то пытается оправдаться: — Я… то есть это не моё дело, конечно, — мямлит он. — Чимин, — он вздрагивает от его хриплого голоса и поднимает взгляд, теряясь окончательно, — давай ты просто закончишь то, что хотел. Прозвучало несколько грубее, чем хотелось бы, и Чимин бы обиделся, если бы на мгновение не заметил в глазах напротив такую безграничную усталость. Такую таящуюся в глубинах этих темных омутов напротив боль, что ему самому невольно стало не по себе оттого, насколько взгляд Юнги был удивительно честным. Его будто ненадолго пустили туда, где не был ещё никто, и от этого замирало дыхание. Потому что, несмотря ни на что, Чимин все ещё не понимал почему. Он открутил крышку от мази и, выдавив немного, слегка прикоснулся к подбородку Юнги пальцами, поворачивая в сторону, невольно ощущая насколько кожа под его пальцами мягкая, позволяя себе задержать касание на секунду дольше, чем положено. Синяк на скуле ужасал. Чимин невольно нахмурился, коря себя последними словами, и не смог сдержаться и не дотронуться до него кончиками пальцев и, услышав шумный вдох замершего перед ним Юнги, тут же отстраниться. Это ужасно смущало, поэтому Чимин, приказав себе взять себя в руки, намазал выдавленную заранее мазь на синяк, не обращая на хмурящегося и шипящего Юнги, и заклеил её пластырем. Кончики пальцев все ещё кололо от прикосновений. Юнги смотрел в стену, делая вид, что его интересует полка с продуктами, хотя на самом деле даже не понимал, что именно там стоит. Щека горела от прикосновений, и он надеялся, что так тщательно сдерживаемый им румянец все-таки не проступил, пустив прахом все его попытки выглядеть невозмутимым. Он злился собственной реакции на этого парня. Злился его мягкому взгляду и нежным прикосновениям, пропитанным от чего-то такой заботой. Злился этому разрастающемуся внутри теплу, такому непривычному спустя долго лет, неуместному, но почему-то кажущемуся сейчас таким нужным и правильным. Юнги пытался уверить себя, что это ненормально, что он не должен так реагировать, что уж точно не на этого парня, но тепло не исчезало. Оно напротив — подобно мягкому мурлычущему коту забралось куда-то в сердце и заставляло хотеть чувствовать эти прикосновения, смотреть в золотые глаза напротив, ощущать эту странную заботу. Это было настолько непривычно, что Юнги сам себе удивляться не переставал, а в голову почему-то лезли больные, до этого сдерживаемые и отравляющие сознание воспоминания, разрушая собственные иллюзии.

/flashback/

Щека горела от боли, а нижняя губа распухла и превратилась в один сплошной синяк. Юнги не хотел показать, что плакал, но его красные глаза, кажется, говорили за себя. Внутри ещё теплилась надежда, что все образуется, что не может быть такого, чтобы его не поняли, не приняли самые близкие и родные люди. «Кажется, бывшие близкими и родными, — добавил он, смотря на расположившуюся на диване женщину». Она осмотрела его лицо брезгливым взглядом, заметила застывшие в уголках глаз слезы и сморщилась. — Так это правда? — громкий голос словно резал по живому, препарировал, надеялся отыскать что-то там, на глубине его глаз, чего там никогда не было. Она все ещё думала, что он скажет, что это все глупая шутка, что он не станет так порочить имя своей семьи. И от этого почему-то было так больно. — Что? — Юнги смотрел ей прямо в глаза и не мог найти там ни грамма сочувствия, ни капли прежней теплоты и заботы. Слова выходили какими-то комками, потому что он едва мог стоять от боли, а изнутри рвался поток неуместных горьких слез, сдерживаясь изо всех сил. — Твои, — она скривилась, подбирая слова, — увлечения. От этих выплюнутых на него с огромной тонной желчи слов стало тошно. Юнги не понимал, как этот человек раньше мог называть себя его матерью, а сейчас смотреть с такой ненавистью. Изнутри грела обида, разъедая внутренности, выливаясь наружу непонятной охватывающей его вдруг злостью. — Ты даже произнести это не можешь, — он нахмурился, горько усмехаясь, понимая, что от его семьи, от человека которого он когда-то считал самым родным ничего не осталось. Одна лишь кучка пепла. Она все ещё смотрела на него, обжигая своей злостью и ненавистью, так что Юнги лишь приподнял уголки распухших отдающихся болью при каждом слове губ в подобии улыбки и произнес, ставя точку: — Я гей, мам. И это уж точно не шутка. Она вдруг нахмурилась, а потом её глаза вспыхнули с таким гневом, что Юнги невольно отшатнулся. Он проорала громко, хотя он и так все слышал, разворачиваясь и делая шаг в сторону выхода: — Убирайся! Я не хочу тебя никогда больше видеть! Юнги не оглядывался, но не мог не слушать, смаргивая выступающие слезы и сглатывая противный, застрявший в горле комок. Он уже почти закрыл дверь, когда до него донеслось громкое: — Мало твой отец тебя избил, ублюдок!

/end of flashback/

Юнги невольно зажмурился до белых мушек перед глазами, что не сразу понял, что его зовут. Осознал только, когда Чимин мягко повернул его подбородок и наклонился к лицу, зовя по имени. — Юнги! Он вздрогнул и вгляделся в лицо напротив, постепенно складывающееся в четкую картинку, но все ещё слегка расплывающееся. Чимин смотрел взволнованно, наклоняясь ещё ближе, но, когда осознал это тут же резко выпрямился и покраснел. Тепло никуда не делось. Юнги сморгнул скопившуюся на ресницах влагу и неожиданно для себя предложил: — Может, прогуляемся?