Stalker

Roberto Attanasio - back

Где-то за окном проносится скорая, мелькая разноцветными огнями и разбавляя тусклый желтый цвет, испускаемый висящей под потолком одинокой люстрой. Мужчина проходит к центру кабинета, не обращая внимания на Чонгука, и пожимает руку доктору. Его ботинки, стоимостью, наверное, около года обучения Чонгука в университете, инородным пятном выделяются на фоне потертого линолеума. Идеальная стрижка и наверняка дорогой костюм смотрятся странно. Чонгук замечает на долю секунды мелькнувший на запястье мужчины золотой ролекс и возвращается к его лицу. Где-то на границе сознания мелькает мысль о том, насколько же они похожи. Та же линия подбородка и челюсти, те же губы, только сжатые в полоску. Чонгук слегка трясёт головой, отгоняя непрошеные мысли. Этого слишком много для одного дня. Он даже не знает, что говорить, замирает, всматриваясь в мужчину, отмечая сходства, и пытается разложить по полочкам в голове плотный и густой туман. — Вы сообщили, что мой сын здесь, — тем временем произносит мужчина. — Да, конечно, — слегка откашлявшись отвечает доктор и, суетливо хватая со стола пару каких-то папок с документами, добавляет, — пойдемте за мной. Чонгук поднимается со стула слегка заторможено, подхватывает сумку и выходит вслед за мужчинами. Ему не дает покоя какая-то мысль, она бьется на краю сознание, заставляя всматриваться в отца Тэхёна, осознавать, что он где-то… «Его видел, — заканчивает про себя Чонгук». И тут же вспомнить: жесткая скамейка, шумная улица в центре города, наскучившее ожидание, снова опаздывающего Джина, и висящий на стене напротив ярко-красный агитационный плакат. «Черт возьми». По воспаленному мозгу бьет неожиданным осознанием — отец Тэхёна, похоже, собирается баллотироваться в мэры. Чонгук делает глубокий вдох. К бесконечным вопросам, связанным с этим парнем, прибавляется ещё пара десятков. В висках отдается тягучей болью, распространяется на всю поверхность мозга, давит, путает мысли. Чонгук не замечает, как они подходят к тэхёнову корпусу. Выныривает из своих размышлений только, когда врач толкает перед собой дверь и скрывается в здании вслед за мужчиной. Он стоит пару секунд, вдыхая холодный вечерний воздух и, наконец решившись, заходит. Тут почти ничего не изменилось с его последнего визита. Он видит, как к стоящим у входа мужчинам подходит медсестра, называя номер палаты и просит идти за ней. Негромко переговариваясь с доктором, она проводит их вглубь коридора и толкает одну из дверей. Чонгук, даже если хотел бы, не смог забыть, какая из них его. Он на ватных ногах следует за ними, думая, что Тэхёну, возможно, поможет поддержка отца. Жалеет, что у него не было номера, чтобы с ним связаться раньше, ведь тот наверняка волновался за своего сына. Не может же быть по другому. Чонгук заходит в палату последним, делая глубокий вдох и переступая через порог, замечает, как мужчины застыли на входе, чувствует эту напряженную атмосферу кончиками своих пальцев и напарывается на взгляд. У Тэхёна и впрямь красные глаза, словно он плакал несколько часов подряд, и в целом он похож на маленького сонного и слегка взъерошенного воробья, но Чонгука больше беспокоит не это. Тэхён смотрит с такой болью и обидой, словно он только что его очень сильно предал. Это читается на дне его кофейных радужек настолько отчетливо, что Чонгук чувствует непонятную горечь на кончике языка. Он весь словно оголенный нерв, словно все из чего он состоит — эта боль, которая толкает его к пропасти, словно дотронься, и он тут же раствориться в ней, станет её сутью. Тэхён сжимает пальцами здоровой руки простынь, комкая так сильно, что та превращается в подобие жеванной бумаги за считанные секунды. Он отрывает взгляд от шокированного Чонгука, отворачиваясь к другой стене, словно ему больше невыносимо на него смотреть, словно эта обшарпанная штукатурка интересует его больше. Чонгук чувствует, как голову будто набивают ватой. Думает, что уже ничего больше не понимает, что все, что он когда-либо знал, он оставил там — на пороге джиновой квартиры, у входа на балкон. Звуки доносятся словно из-под воды, Чонгук прислушивается и понимает, что говорит тэхёнов отец: — Вы ради этого меня позвали? — он говорит негромко, но все равно чувствуется проскальзывающее в его голосе раздражение. Он оборачивается, направляясь к выходу, по пути чуть не задевая Чонгука плечом. — Пока он не умер и не при смерти, меня не интересует его состояние. Он выходит из палаты, и Чонгук краем глаза замечает, как доктор выходит за ним, поспешно догоняя. Тот вовсе не выглядит удивленным таким поведением, в отличие от застывшего у входа Чонгука. Он не понимает, почему близкий и родной человек относится к Тэхёну так, будто они совсем чужие, будто он ничего не значащая вещь. Чонгук прикрывает глаза, давя в себе разрастающуюся злость. Замечает, как дрожат тэхёновы плечи, пусть тот и старается это скрыть, делает тяжелый вдох, пытается успокоиться — не выходит. Внутри него разгорается пожар, он впервые испытывает настолько отрицательные эмоции по отношению к незнакомому человеку. Потому что Тэхён похож на человека, больше всего нуждающегося в поддержке, потому что даже Чонгуку, плохо разбирающемуся в чужих чувствах, кажется, будто он уже не справляется, будто он тонет в этой боли. Словно её очень много для него одного. Он делает маленький шаг к его кровати, замечая, как тот вздрагивает от этого тихого звука, думает, что, возможно, Тэхён решил, что он тоже ушел, хмурится слегка потому, что даже не собирался. Спроси его кто-нибудь, он бы сказал, что никогда не был ни в чем уверен, но теперь это стало единственным, в чем он не сомневается. Потому что Чонгук готов эту боль с Тэхёном разделить, если тому станет хоть капельку легче. — Зачем ты его позвал? Чонгук чуть ли не вздрагивает от чужого хриплого голоса. Застывает в метре, впитывает его, отпечатывает у себя в памяти, чтобы потом вспоминать, как самое прекрасное из всего, что он слышал. У Тэхёна голос густой, он разливается по венам, словно патока, проникает внутрь, тревожа нервные окончания, посылая по телу табун непрошеных мурашек. Он обволакивает и совсем немного хрипит, Чонгук почти пропускает содержание. Вспоминает, только, когда Тэхён поворачивается и смотрит ему прямо в глаза. У него две мокрые полоски по щекам тянутся, капают на одеяло, а в глазах целое море непонятной ненависти. Чонгук о неё режется. Хочется провести пальцами по его скулам, собрать эту влагу с его ресниц, сказать, что хотел, как лучше, оправдаться хоть как-то. Ему страшно смотреть Тэхёну в глаза, но ещё страшнее его с этой болью оставить. Хотя Тэхён, похоже, его мнение спрашивать не собирается. — Уходи. Звучит надломлено и как-то обреченно. Тэхён опускает взгляд, словно закрывается, словно ему больно на Чонгука смотреть. Осознание его слов бьет в солнечное сплетение, распространяется разрядами тока по всему телу. Чонгук чувствует, как ступает по тонкому льду, когда произносит: — Тэхён… — и напарывается на кровоточащие осколки чужого сердца, когда слышит хриплый голос. — Уходи, Чонгук. Он весь, словно покрытый острыми иглами, дотронься — рассыплется, превратится в прах. Чонгук это чувствует, когда развернувшись выходит из палаты, прикрывает дверь, думая, что нужно дать ему время. Не слышит, как за стенкой Тэхён воет в подушку, задыхается от собственных слез, тонет в этой поглощающей всё его существо боли.