Swarm

      Вышло так, что я своей тушкой всем мешаю. Поэтому меня просто отволокли к стенке и суетятся, не обращая больше никакого внимания. Люди бегают, что-то выясняют, туда-сюда ходят сайлы, что-то переносят машины… словом, подготовка идёт полным ходом. Я пытался сесть уже несколько раз, и всё заканчивалось одинаково — корчился на боку, шипя от боли. Похоже, об эксплуатации жопы в качестве органа сидения придётся забыть.       К моему горю были глухи все, даже Дылда. Я бы сказал, особенно он. Потому что Влад всё-таки добился своего и тоже отправляется с нами. Хотя что делать в путешествии ему, слепому, мне ещё менее понятно, чем собственная роль. Она-то потихоньку проясняется — всё те же опыты, только в походных условиях. Потому что приходил мой сайл, приносил вещи, в которых сейчас копается машина-Индикатор.       Пока наблюдал за суматохой, мысли текли вяло. Я бы не удивился, если бы кто-нибудь объявил мне, что я участвую в походе в качестве жертвы, которую прилюдно распнут на площади. Или еды для оргии. Раздражало только одно — мы покидали Улей, а значит, все ничтожные, меньше сотой доли процента, шансы на месть становились глухим нулём.       А ещё отвлекало то, что нянькой я быть не перестал. Совместный, если можно так выразиться, детёныш Ника и его сайла и не думал от меня отходить. Улёгся рядом с моим лежаком, тянет его пастью иногда, бодается. Просит, чтобы я его по колючей шестиглазой башке погладил. Ну да, конечно же, только свежих порезов на руках мне не хватало. Глухое мелкое животное, совершенно не обращает внимание на то, что у одной из стен скучились парни и орут друг на друга.       Поворачиваюсь, чтобы лучше видеть, получаю несколько тычков острыми лапками маленького сайла. Не привыкать. Друг на друга орут Влад и Дылда, смотрится это комично, Северин выше чуть не вдвое. Рядом массивно замер Белоснежка, сузив лиловые глаза, не зная, чью сторону ему принять — своего парня или разумных доводов Дылды.       Ник сидит у стены, откинув голову и зажмурившись, на татуированном лице можно прочесть только одно: «Как меня всё заебало». Тут же топчется и Красотка, держащая на не по-женски сильных руках разноцветного яркого инопланетянина-слизняка, который дружит с Владом и частый гость в Лепрозории — к нему все уже привыкли. Слизень этот сцепил кучу лапок на планшете и почему-то не рисует. Ну что взять с него, тоже глухой. Счастливец, слушать эти крики уже невозможно.       В конце концов Дылда сдаётся. Взмахивает руками и куда-то из комнаты быстро уходит. Влад улыбается, счастливо прижимается к Белоснежке, тот, впрочем, не особо рад. Хотя, если мы все будем путешествовать в таких же комфортных условиях, как и живём, а на то похоже, опасности для Влада и нет никакой. Однако опасения и Белоснежки, и Дылды можно понять — Влад не только болен, но и не взрослый ещё.       Примерно также настроен на заботу и Ник. Как только маленькому сайлу надоедает терзать спальник в надежде на внимание и он поднимается на лапки, то ли намереваясь убежать, а то ли потоптаться мне по животу, Принцесса тут же открывает глаза и следит.       Сайлов ребёнок определяется, переступает тонкими ножками и бежит на середину комнаты. А потом обратно ко мне. Занимает, чтобы я с ним поиграл. Нашёл, к кому привязаться. А может, он меня помнит в качестве няньки-игрушки.       Ник тяжело поднимается и идёт ловить расшалившееся потомство. Но как будто неохотно, хотя мелкий ему радуется, тычется в ноги. Ник к своему дитю, которое скоро его перерастёт, точно внимательнее и добрее, чем я — обхватил за голову, таскает. У сайлов так принято, и поскольку эта возня молчаливая, опять кажется, что Ник уже давно не вполне человек.       Красотка, впрочем, тоже испытывает ко всяким тварям симпатию. Опускает слизня аккуратно, на пол, и присоединяется к возне с маленьким сайлом. Слизень не расстраивается и ползёт, точнее, переступает маленькими лапками, по направлению к Владу. Тот оборачивается — услышал, наверное. Осторожно садится, неуверенно вытягивает руки перед собой, шарит ими, пока не натыкается на спину своего чужеродного друга. Тот терпеливо замирает, пока его щупают. С утратой Владом зрения способов общения с этим инопланетянином осталось немного. Но Белоснежка всё равно ревниво следит за ними обоими. Или я придумываю. Как к такому существу можно ревновать? Они размножаются-то как вообще? Делением?       Зато от меня хотя бы все отстали, и можно попробовать проверить, как моё здоровье теперь. Видимо, не особо, потому что на мне унизительные памперсы, из-за которых передумываю даже пытаться из-под одеяла выбраться. В остальном я голый, разве что ошейник с камнем остался. Щупаю живот, подтягиваю к нему ноги. Зря. Омерзительно больно, но лучше, чем предполагалось.       Дальше изучать, что же со мной не так, не даёт Дылда. Вернулся, машинка его семенит рядом с какими-то вещами. И сразу направился ко мне, нервно потирая запястья.       — Очнулся? Хорошо, давай, осмотреть тебя надо.       — В глаза мне посмотри, сучара. Что видно? — шиплю.       — Что ты планируешь моё убийство, — хладнокровно отзывается Дылда и протирает руки салфетками. — А теперь давай, поворачивайся. Я тоже хочу побыстрее от этого отвязаться.       — Да пошёл ты, — выплёвываю.       — У тебя своя работа, у меня — своя, — Северин непоколебим и вцепляется мне в плечо. — Не трать моё время на уговоры.       Перехватываю его руку, сильно сжимаю за запястье:       — Сломаю нахуй, если не уберёшь.       — Уверен? — Северин морщится, но не боится. — Думаешь, ты уже испытал самое худшее? Хочешь, чтобы тебе твой сайл руки отрезал? Они не очень нужны.       — Быстрее сдохну, — не отпускаю я врача, сильнее давлю.       — И не надейся. Не быстрее. И намного мучительнее. Сейчас у тебя ещё есть шанс. Отпусти по-хорошему.       — Он мне нахер не нужен, шанс твой, — огрызаюсь, но руку отпускаю, Северин её растирает и отвечает уже раздражённо:       — Если хочешь сдохнуть, меня в это не впутывай. Знаю я таких позёров. Поворачивайся.       — Что, в жопе мне опять копаться задумал? Ничего, что тут дети? — рычу, разглядывая снизу-вверх ненавистные черты узкого лица.       — Без особого желания, — Северин вздыхает почти устало. — А что дети? Они слышат Рой, знают и про секс, и про смерть, и про существование задниц. Правда детям психику не портит, — философски заключает.       — Слушай, но может всё-таки как-то… тут же Красотка.       — Ой, ну хорошо! — раздражается Дылда и встаёт.       — Да мы поняли, — Красотка отзывается тут же. — Пойдём, малыш, ну, пошли, — подталкивает маленького сайла.       Забавно, но после этих слов за ней увязывается и Ник, и даже Влад крутит головой. Неприятно, что он остаётся, но он-то ничего не увидит. А Белоснежка наоборот, глумливо улыбается:       — А в походе ты как, на мороз всех выгонишь?       — Я тактично отвернусь, когда тебя будет сайл драть, — парирую.       — Адам! — ворчит Влад.       Послушать их препирательства не даёт мне Дылда. Ему теперь уже приходится подчиниться, перевернуться.       — Трусы снимай давай, — командует.       Как только слушаюсь, стянув с себя омерзительную конструкцию, времени зря не теряет — в моём анусе тут же копошатся пальцы, щупают, давят. Боль отдаётся в грудную клетку, ноги и член. Тихо шиплю, но стараюсь не дёргаться. Несмотря на мои ощущения, Дылда делает утешительное заключение:       — Хорошо всё, швы в порядке.       — Швы? — оборачиваюсь через плечо. — Ты мне что, жопу зашил?       — Она тебе всё равно не нужна, — усмехается Северин. — Зашил и зашил, глупостей не говори. Ссать хочешь? Вставай. Стоять ты сможешь, сидеть — нет.       — И как я встану? — поддёрнув унизительные трусы вверх без команды, верчусь.       — Как-как. Как привык. На колени, потом оттолкнёшься. Попробуй.       Тут Дылда прав. Ещё как привык. И ссать хочется, а это хороший признак — недержание прекратилось. Отпихиваю ногами липнущий спальник, переворачиваюсь, резко дёргаюсь. Встать, минуя положение «сидя», оказывается, не так-то просто. Никогда об этом не задумывался, а теперь приходится выкручиваться.       Но совет Дылды дельный, так встать получается. Наш «добрый доктор» уже не раз с подобным недугом сталкивался.       Туалет у нас, благо, хоть и сайловой конструкции, но хотя бы огорожен от остальной комнаты низкой ширмой. А вот душ открытый. Ширма тоже есть, но прозрачная. Выходит, все будут видеть всех. Ну и ничего как бы страшного, все парни, но… но чувства свои надо бы в жопу засунуть. Причём не в свою, моя ненадёжна, о чём мне напоминает Северин:       — На, положи под комбез.       Протягивает мне сложенную в несколько слоёв то ли вату, то ли тряпку, обтянутую марлей. Выбросив позорные трусы, приходится подоткнуться, как баба в «критические дни». Хорошо хоть Белоснежка не видит, отвернулся даже, тихо с Владом разговаривает.       — Что, можно заходить? — спрашивает Ник, уже ввалившись в комнату обратно. — Нам пора.       Ребёнка-сайла с ним больше нет, как и Красотки. Жаль, я бы хотел с ней попрощаться. Может, извиниться.       Белоснежка вспоминает, что он, вообще-то, в нашей компании главный, оглядывает комнату:       — Все в сборе? Ничего не забыли? Машины, вещи?       Машины вроде все при нас — у Ника серебристо-блестящая, моя зеленоватая, у Северина почти красная, у Белоснежки неярко-жёлтая, и у Влада чёрная. Насчёт вещей не уверен, всё приносил мой сайл, но комбинезон есть, и то ладно. Как будто услышав мои опасения, следом за Ником в комнату вваливается Красотка.       Подбегает ко мне, нервно убирает с лица прилипшую длинную прядь роскошных чёрных, сейчас растрёпанных, волос и протягивает книгу:       — Вот, ты не дочитал, там закладка. Раньше была. Потерялась где-то.       Нервно трёт пальцами корешок того самого опуса про пчёл, у которого я только глоссарий посмотрел.       — Кто тупей влюблённых? — Адам приподнимает белую бровь и усмехается.       Красотка вспыхивает — наверное, ей преобразователь перевёл пословицу как-то непристойно, бросает книгу на скомканный лежак и уходит, гордо вздёрнув подбородок и шурша импровизированной юбкой. Согласен с её поведением — глупость та ещё, у нас какие угодно отношения, кроме любовных. Надо ей о ком-то заботиться постоянно, да и всё.       Поэтому тоже никак не комментирую выпад Белоснежки, нагибаюсь, подбираю книгу и устраиваюсь её читать с самым безразличным видом. Сесть больно, поэтому остаюсь стоять, подперев стену. На самом деле не на буквы пялюсь, а слежу: как Дылда зачем-то пакует грязные салфетки в специальный мешочек, отходит к своему спальнику, достаёт планшет и погружается в работу; как Влад осторожно садится на край одной из настоящих кроватей, которые принадлежат им с Белоснежкой — раньше, видимо, на одной из них спал Ник; как наш лидер показывает Владу принцип работы ограничителей у бортиков матраса, хотя, скорее, не показывает, а рассказывает и даёт ощупать; как Ник копается в вещах, иногда отпихивая свой изучатель, чтобы не заслонял свет. Это всё успокаивает, очень напоминает Лепрозорий. Ровно до того момента, пока в двери не заходит синий сайл Ника и не осматривается.       — Всё отлично, Мэлло, — Принцесса поднимает голову. — Мы готовы, поехали.       — Мэлло скажет, когда нужно будет выходить, — отзывается сайл через передатчик.       Синтетический голос звучит неестественно, но не неприятно. Чувствуется, что говорит насекомоподобная тварь часто, тренируется. Хоть и о себе в третьем лице упоминает.       — А что, раньше ты не зайдёшь? На остановке?       Вижу в профиль, как Ник улыбается своему синему насекомому. Блаженно. Я бы сказал, влюблённо, но вернее будет, что психопатически.       — Хорошо, — соглашается сайл. — Поедем через восьмидесятую часть цикла.       Уходит, и дверь за ним не просто закрывается, а с тихим шелестом притирается, запаиваясь, а вентиляция начинает гудеть сильнее. Восьмидесятая часть цикла — это примерно десять минут. Ник некоторое время ещё улыбается, но потом вновь углубляется в раскладывание личных вещей.       Вот его-то Белоснежка почему-то не дразнит и даже не спрашивает, будет ли он трахаться с сайлом прямо здесь, посередине комнаты. Оно и понятно, за время походов сдружились. Влад себя чувствует тоже уютно, устроился на кровати, положил Белоснежке голову на колени. Улыбается. Вверх, конечно, не смотрит, но так кажется.       А вот Дылда себя ощущает не в своей тарелке — то передвинет спальник, то что-то проверит на планшете, то нервно пощёлкает браслетом или оправит комбинезон. После всех манипуляций как-то оказывается сидящим на лежаке совсем рядом со мной и сосредоточенно что-то пишущим в обыкновенную клетчатую толстую тетрадь.       Наш общий дом резко дёргает, я едва не падаю, потом трясёт. Стоять уже невозможно, ложусь. Замечаю, что из стен у пола выдвинулось что-то, похожее на перила, и Белоснежка командует:       — Держитесь!       Уцепляюсь за поручни судорожно и как раз вовремя — дом наш опрокидывается на бок, мы повисаем на руках. Влад смеётся, надёжно удерживаемый Белоснежкой, обнимает того за шею. Ник невозмутим, а вот Дылда немного нервничает, хотя, похоже, дело обычное и легко объяснимое — Улей это огромный корабль, конус или колонна, стоящая вертикально. И чтобы её покинуть, лифтов на последний уровень не предусмотрено, сайлы и их передвижные дома спускаются прямо так, по наружным стенам.       Машины же наши словно примагнитились к полу, у них очень важная миссия — удерживать вещи, что остались в сумках. Конечно, всякая мелочёвка успела разлететься — книга моя, или тетрадь Северина. И когда меньше, чем через минуту, дом возвращается в нормальное положение, все наши потери приходится собирать у одной из стен.       Подобрав слегка измявшуюся книгу, подхожу к одному из открывшихся узких окон. Я так давно не видел ничего, кроме серого антуража Улья, что поначалу замираю. Пейзаж за окном до боли знакомый. Поле, засыпанное снегом, уже в проталинах, как в чёрных ранах, тянется до горизонта, где с землёй смыкается низкое серое небо. Узкая полоса хвойного, густого леса по краю. Вороньё, едва заметные точки, роящиеся в вышине. Ранняя, слякотная весна. Март, наверное, или холодный апрель.       — А мы где? — спрашиваю вроде бы в пустоту.       Но неожиданно мне отвечает Белоснежка:       — Вроде бы где-то в Польше. По крайней мере, проповедовать мы с Ником будем на польском.       — На таком же польском, на котором ты говоришь сейчас, можно только быков на корриду вызывать.       — Шутки, порождённые невежеством, не смешные, — это уже Ник важничает. — Преобразователи всё за нас делают. У меня так вообще слов по сценарию очень мало. Многословных богов быстрее распинают, от нас ждут чудес, а не речей и притч.       — Чудес? — усмехаюсь. — По воде ходить будешь или воду в вино превратишь?       — Открою для людей Столп. Очередной. С лекарствами, едой, чистой водой. С новой системой общества. Поважней, чем огонь Прометея. Знал бы ты, что там творится…       Ник сжимает губы в узкую линию, замолкает, и это тревожит Белоснежку:       — А ну тихо, мы для этого и тут. В этот раз делегация будет о-го-го. Хорошо всё пройдёт. Быстрее.       — Да я и не сомневаюсь, — подозрительно быстро успокаивается Ник, словно отмахивается.       И тут внимание ненамеренно привлекает как-то громко скрипящий карандашом по бумаге Северин. Заметив мой взгляд, поднимает голову и тихо, так, чтобы не услышал больше никто, спрашивает:       — Как думаешь, можем мы оказаться рядом с Вроцлавом?       — Ну… — тяну. — Наверное. Ты там жил?       — Не только, — Северин отворачивается и замолкает.       — Если это женщина, можешь не надеяться, — жестоко отзывается на это всё подслушавший Ник. — Вероятность нулевая.       Принцессе тоже тяжело, если подумать. Он не успел со своей«жертвой» и изобретённой с этой подачи обманной технологией помочь своей собственной сестре. Та родила сайла намного раньше. С предсказуемым исходом. Может, мы бы сами, внутри Лепрозория, эту новость бы и скрыли, но только не Рой. Сейчас Ник вполне оправился, но капризы и срывы случаются чаще.       — Нет, не женщина, — качает головой Северин. — Анна давно мертва. Жена, — поясняет чуть позже.       — А у тебя разве… не это? — озадаченно спрашивает Белоснежка.       — Это, — передразнивает его Северин. — Но всё лечат, кроме бестактности.       Я понятия не имею и никогда не интересовался, чем конкретно болен Дылда. Помню, что непроизносимой какой-то хренью, которая в общем-то ему жить не мешает и в глаза не бросается. Разве что высокий он очень и худющий, но это не необычно. А теперь Белоснежка намекнул на какие-то проблемы по интимной части. Любопытно, конечно, узнать, но что напоминать бестактно, это да, тут Северин абсолютно прав.       Тоже потерял родных. Жену. У каждого из нас какая-то утрата, кроме, пожалуй, Влада. Он легко назвал своими родителями сайлов, играет в отношения с Белоснежкой. Видел я его старые шрамы на лице и теле, зажили почти. Но такие, маленькие, округлые, не солнце оставляет, хотя и от него ожоги были. Окурки от сигарет.       И всё равно мне сложно сопереживать. Артём был половиной меня. Куском души просто. Он…       — Кончай маячить под окном, — зовёт меня Ник. — Сюда давай иди, обедать будем, у нас сегодня что?       — Лазанья, — охотно поясняет Белоснежка.       Они с Ником уже разбирают низкий столик, похоже, в самом деле пора обедать, я бы не отказался. Только вот за стол мне не сесть, буду, как древний римлянин, за ним гордо возлежать. А все вокруг — смеяться. Но выбора, как и всегда, у меня нет.