Swarm

      Просыпаюсь в панике. Не могу понять, где нахожусь, почему так темно и душно. Пока не накатывает боль в потревоженной руке. Трезвит, я наконец-то понимаю, что разбудила меня не она, а отдалённый, тревожный гул. Не знаю, откуда он исходит, но почему-то от него тревожно. Куда делся Принцесса и сколько прошло времени? Много, очень ссать хочется, но тут уже звук не при чём.       Тыкаться по комнате без окон приходится едва не на ощупь, потому что свет даёт только полоса под дверью. Должно быть какое-то освещение, сайлы проектировали, а они-то темноту ненавидят. Только вот где выключатель…       Быстрее я его нахожу как раз-таки в ванной. Мебель, конечно, могла меня ввести в заблуждение, но вот сантехника тут — изобретение Роя, пользоваться «унитазом» — та ещё задачка. И зеркала в ванной нет. Сайлы их не воспринимают в принципе почему-то. Не то чтобы не осознают, что это они или не умеют пользоваться — не нуждаются. У них понятия о «красоте» вообще не такие, как наши. А привлекают друг друга… хотел бы я знать, чем. Точнее, не хотел бы. Пусть эти твари как хотят живут, и желательно подальше от меня и от нашей планеты вообще. Всё так или иначе давно должно было закончиться, с последним детёнышем сайла. Нет же, эта вакханалия с Ником продолжается, Столпы зачем-то строят и охраняют. Делают только хуже. Испортили — так всё, не лезли бы. В конце концов и женщины, и хоть какие-то знания у человечества остались. Никуда не делась техника и книги, ничего не испортилось, кроме продуктов.       Умываясь, сглатываю тёплую воду. Опять сам себе лгу. Я видел, что творится в городах, как человечество всё «восстанавливает». Но это не значит, что Ник и сайлы правы в своих безумных идеях.       Гул меня по-прежнему беспокоит, как и отсутствие любых других звуков. Всё-таки в Столпе живут люди, и предостаточно. Сайлов в расчёт не беру — те тишину не нарушают, не зря так названы.       Слегка пошатываясь пересекаю комнату. Надо кого-то найти, не тыкая в браслет — своего хозяина-сайла я уж точно не хочу видеть. Сомневаюсь, что приставленная ко мне Мать просто так отступится от своих обязанностей, даже если ей Ник это приказал. Сомневаюсь, что она верит в его «божественность» и будет слушаться. Надо натянуть эти безразмерные юбкоштаны, чтобы больше никакой двусмысленности, и отправиться на подвиги.       Но, конечно, под дверью в коридоре я найти её не надеялся. Где-нибудь в веренице однотипных комнаток точно есть обитаемая. Или можно на крайний случай в «штаб» к Нику сходить — хотя там наверняка сайлы. Или…       Поворачиваю голову направо. Столп, хоть издалека и кажется иначе, не круглый, а многогранный, и коридоры в нём прямые и пересекаются под прямыми углами. И сейчас один из них зловещ. Слишком светлый, чтобы быть антуражем для фильма ужасов, но в его конце горит ало-оранжевое зарево. Как будто там притаилось живое, движущиеся агрессивное существо. И оно издаёт этот самый несмолкающий гул.       Бред от ранения, вот что это. Там просто зажгли какую-нибудь сигнальную лампочку. Может, что-то случилось или сломалось, вот все и ушли чинить, а меня по понятной причине забыли. Или все сбежали и тут всё вот-вот взорвётся?       Сглатываю. Опять боюсь того, чего ещё не случилось. Неизвестно, чего даже. Что может быть проще — пойти и посмотреть, что на самом деле там горит и для каких целей? Просто было бы, не будь я ранен. Но звать кого-то на помощь, как потерявшийся ребёночек? Нет, не ко мне.       Насколько я запомнил, тут недалеко. Метров сто? Двести? Нет, далеко. Было бы близко, и отсюда бы зловредный источник света разглядел. А так…       Делаю несколько шагов, останавливаюсь, оперевшись о стену. Мне на самом деле хуже, чем казалось, по спине тут же заструился пот. Ничего, ничего. Доберусь и посмеюсь над своими страхами.       Но, как ни странно, чем дальше я ковыляю по коридору, тем меньше уверен в реальности света. Он словно становится не более, а менее ярким, истаивает, впитываясь в стены, теряет цвет. И нет никакой лампочки. Это окно.       Упираясь в стекло согнутой рукой и пытаясь отдышаться, я не уверен в том, что вижу за ним. Не может огонь стоять сплошной стеной, выбрасывая в небо искры, и так натужно гудеть, почти выть. Или… может? Но там же, за окнами, был город, пусть и разрушенный, разграбленный, но всё же…       Время ультиматума истекло, и если я думал, что сайлы просто выпустят боевых роботов, как в дни вторжения, отловят всех жителей и… самое большее, расстреляют без вопросов, то я жестоко ошибся. Уничтожить город — это превратить его в пепельную пустыню. Могу поклясться, горит даже то, что гореть не должно никогда — бетон, сталь… В густеющих сумерках стена пламени кое-где почти лиловая, где-то синяя. Сайлы умеют уничтожать едва ли не лучше, чем создавать. Особенно, если это касается других планет, населённых настолько тупыми существами, как люди.       Кажется, стекло потрескивает. Снаружи, должно быть, неимоверный жар, но оно больше от моей руки нагрелось. Это реалистичности происходящему не добавляет. Может, я действительно сплю? Или вообще, умираю, а это мерещится от недостатка кислорода?       Скорее уж технологии сайлов. Вовсе я не о стекло сейчас опираюсь, просто прозрачный композит, не сомневаюсь, что выдерживающий даже космическую радиацию. Здесь весь каркас — как в Улье, а он — космический корабль и жильё колонии многие годы. Века? Нет, тысячи лет. Принцесса что-то говорил о семи… восьми? У меня с историей не очень, я понятия не имею, что там было. Греки какие-нибудь очень древние? Египтяне? У сайлов с их пирамидами как раз какая-то связь была. Хотя мы с братом не трезвели особо тогда, когда по новостям рассказывали о всяких болидах в районе Юпитера и гудящих усыпальницах.       А теперь гудит только пламя. И я зачем-то продолжаю на него смотреть, оправдывая поговорку про вещи, на которые можно глядеть бесконечно. И ещё припоминаю сомнительной остроумности шутки про банкомат с зарплатой. Концепция денег сейчас отсутствует. У людей на службе сайлов в первые годы было что-то вроде валюты, но скорее электронные талоны. Потому что их нельзя было обменивать, вся торговля свелась к старому доброму бартеру. С элементами проституции. В Улье же и того не было. Можно было чем-то меняться, конечно, но мало кого интересовали книги, их мне отдавали просто так. Бесплатные и не очень хорошие антидепрессанты, если разобраться в сути. А с тех пор, как всё это закрутилось с моей перепродажей на роль подопытной лабораторной шлюхи, я и пары страниц не прочитал толком. Уже и бесполезно. От сайлов ещё можно сбежать в выдуманные миры хотя бы ненадолго, но эту стену огня не забыть. Людей сначала убивали или жгли заживо — не столь важно. В таком ревущем пламени они бы мгновенно обращались в пепел. Когда жидкость для розжига у инопланетян может превратить в печёную картофелину всю планету, а огнемёты размером с трёхэтажный дом… помню я эти машины. Их использовали только против бронетехники, и я их всего две видел — когда сайл тебя похитил и волочёт за собой в погрузчик, особенно не насмотришься на обстановку.       Вздрагиваю до тошноты. До сих пор помню запах крови и блевотины в ярком нутре машины, везущей отобранных людей в Улей. Особенно мне запомнился парень с синими волосами и пирсингом, который низко подвывал на одной ноте, и сломал ногти до крови, пытаясь проскрести стену. Мне всё казалось трансом и сном, я не мог поверить в смерть Артёма, в то, что происходит, тихо сидел на полу. Я и потом всегда, всегда сидел тихо и не высовывался. Кто я есть-то? Тля с дрожащими лапками.       Как будто не могу выбраться из того мгновения, из липкого электрического света от пыльной лампочки, избавиться от хруста, от неправдоподобных цветов… проработайте ваши психотравмы с психиатром, примите курс таблеток. А в моём распоряжении сейчас только этот вот чувак, который стоит рядом. И точно мне мерещится, потому что его тут не может быть.       — Ты ненормальный, вставать?       От Северина пахнет копотью, а на плечах и волосах лежат хлопья пепла. И с ним тихий мир взорвался. Гул пламени утонул в ругани, криках, детском плаче и каких-то командах. Распахнутая дверь за его спиной ведёт к живому, роящемуся людскому потоку, но сюрреальному. Только женщины и грудные дети. И как центр этого — пацан лет шести, сосредоточенно ковыряющий в носу.       Щелчок. Северин затворил дверь и только его голос перекрывает гул огня:       — Я же как знал! И да, пройти сквозь огонь было легче, чем через толпу Матерей или как их там.       — Ты даже брови не опалил, — бормочу.       — Вот теперь я верю, что ты не умрёшь. А поскольку я уже приехал, точно не умрёшь. Пошли туда, где тебя поселили.       В руках у Дылды его неизменная сумка, которую мы все уже ненавидим. И именно она всё-таки убеждает меня в реальности происходящего. Он всё-таки приехал и действительно придирчиво осматривает повязку на моём плече. Что в остальном я голый, если не считать «украшение» на шее и браслет, его профессионально не смущает. Зато начинает напрягать меня.       — Там что, и правда дети?       — Ага. Я с ними и приехал, в автозаке, — Северин пожимает плечами.       — В чём? — тупо переспрашиваю.       — Сайловая машина, которая живых существ перевозит, не знаешь, что ли? Ей ничего не страшно. Я её так назвал.       Знаю. Очень уж хорошо знаю, но не стыкуется у меня в сознании между собой это всё, чего-то не хватает. А Дылда перехватывает меня за здоровую руку, тянет.       — Где ты там обитаешь?       Мне его энергия не передаётся, кажется, я наоборот, отдаю. Потому что мне точно хуже, я охотно опираюсь на его плечо в приступе головокружения и тошноты. Северин был прав. Незачем мне было вставать и видеть огонь. Незачем.       — На двери улыбка нарисована. Скобка. Смайлик.       — То есть ты мне дорогу не покажешь?       — Я же знаю, что ты болтаешь со мной только затем, чтобы я оставался в сознании, — вздыхаю. — Тут одна дорога, прямо.       Из Дылды живой костыль так себе, о стену опираться и то было удобнее. Но я не в том положении и состоянии, чтобы огрызаться и сопротивляться. Но мне лечь и спокойно уже умереть не получится. Не тогда, когда ко мне всё-таки прорвался врач.       Тяжело опустившись на влажную от моего же пота кровать, глубоко дышу. Северин, без труда найдя выключатель и осмотревшись, остаётся недоволен:       — Разве это помещение для больного? Ни окон, ни стола, ничего вообще нет.       — Тут, похоже, не выбирают, — несколько зло отзываюсь. — И не хочу показаться неблагодарным, но разве у тебя нет других пациентов? Белоснежка как? Влад?       — А что Влад? — настораживается Северин.       — Ничего, — мотаю головой и зря, тошнота усиливается. — Шёл бы ты… к ним. Или к Принцессе, у него тоже химический ожог или что-то в этом роде.       — Схожу, но ни у кого из них нет свежего огнестрела, Алекс. Знал бы ты, как сайлы мне пытались объяснить, что с тобой стряслось. Очень смешно, я тебе потом расскажу. А сейчас заткнись и потерпи.       — Они на таком расстоянии общаются? Рой этот.       — Ещё и не на таком, — Дылда упорно ищет узел на повязке, потом плюёт на это дело и достаёт из сумки серебристые ножницы. — Ты заткнись.       — Это часть терапии?       — И настоятельная рекомендация твоего лечащего врача.       Освободив меня от бинтов, на удивление, совершенно безболезненно и аккуратно, Северин морщится и мрачнеет, особенно когда заглядывает мне через плечо за спину. Ник, похоже, не ошибся — спереди у меня так, вовсе и не рана.       — Тебя что, вообще не лечили? В ране всё, чего там быть не должно!       Северин напрягается, поперёк лба залегает глубокая морщина.       — Ни малейшего понятия, — отзываюсь.       — Я удивлён, что ты вообще в сознании. Ладно, — Северин успокаивается так же резко, как и напрягся. — Будем работать, с чем есть. И будет больно.       — Напугал ежа голой жопой.       — Интересная идиома, но ты плохо понял. Будет больно.       Сглатываю. Дылда вообще не из тех врачей, которые суетятся вокруг пациента и комфортят его. Он и по образованию-то нейрохирург, его подопечные уже лежат и не вякают. Этику, конечно, сдавал, но мне кажется, что на «государство» или какой там в Польше аналог тройки. И за время проживания в Улье он такое видел и делал, что сочувствие и жалость отшибить должно было наглухо. И если наш Дылда говорит что-то подобное, то это означает только одно — мне же хуже, что я в сознании.       Баночка, которую он вынимает из сумки, вроде бы похожа на обычную, для мази, но с одним существенным отличием — она чёрная, причём настолько, как будто дыра в пространстве. И именно это пугает почти до паники. Казалось бы, что такого. Но это если не знать специфику отношения сайлов к цвету и принципы их производства. Комбинезоны отличаются по цвету и отметкам на груди — не красота, всего лишь знаки различия. Все баночки с мазью — серебристые. Кроме этой. И если я подобное никогда не видел, значит, ничего там хорошего.       Дылда замечает мой косой взгляд на лекарство, сухо объясняет:       — Рана сквозная и её надо очистить.       — И обезболивающие ты не взял?       Чувствую, как в сознание на бархатных лапках крадётся ужас. Худшей казнью является ожидание казни.       — Тебе не помогут. Лишняя интоксикация. Только если спинной мозг перерезать, но не рекомендую. Да, ещё вот это мне понадобится…       — Это что, древнеяпонский самотык?       — Дилдо? — уточняет Северин перевод. — Похоже. Но вообще это спица с оплёткой.       — Не говори, что будешь мне её… — сглатываю.       Ужас зацарапался внутри, показав когти из мягких подушечек. Это всё равно что член сайла попытаться туда засунуть. Удивительно то, что они до подобного не додумались ещё. Наверное, только потому, что им некогда было — геноцид людей поинтереснее.       — Именно, — Северин отвинчивает чёрную крышечку. — И что я тебе говорил насчёт заткнуться?       — По обстоятельствам, — нервно огрызаюсь.       — Надеюсь, ты не будешь меня хотя бы за руки хватать. Если будешь, у меня есть ремни. И кляп.       — Хороший тамада, и конкурсы интересные, — отшучиваюсь.       А в следующую секунду ору. И во все остальные секунды. Просто ору, кашляю, снова ору, давясь воздухом. Без мыслей и без какого-то прямого осознания происходящего. Нет никакого желания схватить Северина за руку или убежать, ничего такого, желаний просто нет. Нет даже осознания пространства или собственного тела. Всё, что осталось от реальности — боль. Времени тоже нет, как и звуков или запахов, только световые вспышки о захлёбывание криком. Краткое мгновение, в которое боль ослабела, всего лишь нестерпима, получается услышать:       — А теперь я буду снимать корку.       И вот уже и предыдущая боль как и не существовала. А новая просто не имеет подходящего названия и определения, кричать невозможно, потому что не выходит дышать. Но она — лишь бесконечно растянутое мгновение.       — Ненавижу эту штуку, — Северин брезгливо отбрасывает на пол буро-лиловый комок, похоже, больше, чем наполовину состоящий из моей плоти.       Пыточный инструмент он уже прибрал и сейчас завинчивает особую баночку.       — Тебя бы… ей… — выкашливаю.       — Не очень хочется, — честно и чёрство признаётся Дылда. — В составе нейротоксин. И нет, без него никак.       — В следующий раз просто убей, — стараюсь не смотреть на рану, но чувствую, как из неё вытекает что-то вязкое и горячее.       — Кровь надо остановить, — Северин уже будто сам с собой разговаривает.       Всё-таки смотрю. Рана выглядит так, как будто в меня выстрелили всего мгновение назад, а потом ещё ножом там поковырялись и битой с гвоздями потыкали.       — Зашить не хочешь свои художества?       Сплюнув на пол, глубоко вдыхаю. Остатки сил уходят на то, чтобы просто сидеть.       — Если ты согласишься, то сейчас же срежу кусок кожи с твоего бедра и прилеплю. Или могу так и зашить, тогда у тебя левая сиська будет на два размера меньше правой, поролон в лифчик придётся подкладывать.       Я смотрю на Северина растеряно и тупо. Подобие шутки окончательно выбило меня из адекватного состояния. Он не улыбается и не ободряет, расправляет тонкие тканевые салфетки и смазывает их уже обычной мазью, из серебристой баночки. Есть вещи, которые просто не укладываются в голове и которые не должны были происходить.       Чтобы хотя бы дёрнуться, сил нет. И после того, что было, боль в ране уже кажется привычной и мало беспокоит. Но всё-таки вздрагиваю, когда в дверь стучат.       — Не заперто, — безмятежно отзывается Северин.       В проём тут же просовывается бледная и озабоченная мордашка Матери, которая приставлена за мной ухаживать. Всё-таки запреты Принцессы она имела в виду. Интересно, а как тут со звукоизоляцией комнат? Гул пламени было слышно, значит…       Заметив всё-таки живого меня, девушка успокаивается и спрашивает у Северина:       — Мастер, вам необходима какая-либо помощь?       — Тут убраться надо и я бы чего-нибудь с удовольствием съел, — улыбается ей он в ответ.       Перевожу взгляд на свои дрожащие руки. Тоже монстр. В его непроницаемо-чёрных глазах таится безумие. Такое же, как у Принцессы. Такое же, как у Маркуса-Убийцы. Видимо, только сойдя с ума, этом мире можно выживать и принимать его правила. Только так и существовать в Рое. Для меня — безальтернативный выбор. Вопрос лишь — когда?       Усмехаюсь, и мне кажется, что рядом кто-то такой знакомый, с моим лицом, усмехается в ответ: «Уже, братец. Уже».