Swarm

      Ник догоняет меня, останавливает, положив руку на здоровое плечо. Оборачиваюсь к нему.       — И куда ты собрался? Раненый, один?       — Мир спасать, — злобно и устало выплёвываю.       — А ты миру что-то должен? — бесхитростно интересуется Принцесса. — И какому миру? Разве он существует?       Хочу нервно скинуть ладонь отбитого шизофреника с плеча, но замираю. Психопат в чём-то прав. Мир давно кончился. В маленькой съёмной квартирке для двух холостяков, забитой пустыми банками и коробками от готовой еды, которые мы в очередной раз ленились выбросить. В коридоре с безмерно дурацкими обоями с пальмовыми листьями по кирпичам, в желтоватом свете слабенькой пыльной лампочки. Мы кое-как пытались воскреснуть после праздничного майского запоя, плавно перетёкшего в вереницу чьих-то дней рождений и просто пикников — погода-то хорошая! Проснулись где попало от грохота в подъезде. Решили, что дебош, пока входная дверь не разлетелась в щепки, и порог не переступил сайл. Точнее, тогда я не знал, что их так назовут. Я вообще ничего не успел сообразить, замер. Но Артём — нет. Он зачем-то кинулся на сайла, посчитав его то ли галлюцинацией, то ли чьей-то шуткой, то ли…       И мир разрушился. Исчез в ту же секунду, перестал существовать. С тех пор не собрался воедино, так и остался битым месивом. И что мне за дело до людей снаружи Столпа? Они виноваты передо мной тем, что просто живы. А Артём — нет. Давно уже нет.       — И твой Рой не существует? — подначиваю Принцессу, не выдав свои мысли.       — Рой это не мир, Алекс. Рой — Вселенная.       — Пси-хо-навт, — тяну по слогам.       Ник в ответ только улыбается и сам убирает с моего плеча руку. Просит:       — Хотя бы до утра останься, подлечись, отдохни. Там тьма кромешная.       — Я не сайл, не боюсь.       — А кого ты в ней найдёшь? Голодных собак?       — Котиков. Тебе, себе. Всем по обездоленному котику. Людей пойду найду.       — И что? Они тебя первыми убьют.       Сглатываю. Мелкий этот опять прав, кругом и всюду. Знамя мятежной борьбы будет смотреться внушительнее, если им вытереть кровь Пророка, повешенного на древке. Из искры не должно возгореться пламя — если оставить в покое один непокорный город, можно проморгать восстание целого континента. А агрессию сайлы пресекают крайне жёстко — люди отчаянно погибнут, ничего не добившись. Возможно, как вид, если останется очень мало. Рой прежде всего бережёт свои единицы, и преследует свои цели.       — Но не могу же я… вот так вот всё бросить.       — Можешь, Алекс. Поверь мне, можешь.       — Ещё скажи, что должен, — огрызаюсь.       — Ничего и никому, — покладисто отзывается Ник. — Но всё-таки отлежись до утра.       — Мы ж чуть ни на рассвете сюда приехали?       — Думаешь, я тебя как в сказке, обманываю и часы перевожу? В Столпе полно окон. Пока ты был без сознания, с тобой возились, не до ультиматумов было. Сайлы беспокоились, Северин прознал — рвётся сюда так, что вменяют побег.       Почему-то от этих слов что-то тёплое шевельнулось за грудной костью. Хотя я знал, что Дылда боится потерять свою полезность Рою вместе со мной, подопытным для неоконченного эксперимента.       — А почему не пускают?       — Опасно, — резонно замечает Ник. — Боевые роботы мало что оставят от людей и скорее всего не разберутся, если Северин им вдруг попадётся на пути. И дома сайлов ещё в ремонте, укреплены так себе. А судя по бомбе, кое-кто из местных мог и гранатомёт где-то притырить.       Если я кого-то и хочу защитить ценой жизни, то Влада. Пусть даже и Белоснежку, и Дылду вместе с ним. Котика. Они мне не то чтобы друзья, но хотя бы разделяют ту же судьбу и быт. Всё же на световые годы ближе, чем люди этого города.       — Ты как-то народ совсем демонизируешь.       Принцесса кривится, как от внезапной острой боли, но тут же старается принять привычный безмятежный вид. Только дышать почему-то начал глубоко и размерено — как будто панику успокаивает. Отвечает не сразу:       — Не демонизирую. Констатирую. И ещё раз прошу тебя не пороть горячку и отдохнуть.       — И вы конечно же меня не разбудите.       — Идущих по краю не толкают. Хочешь сгореть вместе со всеми — твой выбор. Я сам приду тебя будить.       — Только попробуй не явиться, — взрыкиваю.       Слишком добрый я стал к Принцессе и ко всем остальным. Общаться пытаюсь, как будто умею. А мне роль пугала отведена. Ворон угнетать, детей развлекать. Хотели сделать ещё натуральным паяцем в белом балахоне — хорошо, что не вышло.       Ник отступает от меня на пару шагов, словно и правда боится. Вспомнил, небось, каким клубком злости я к нему заявлялся. Он-то постоянно в синяках не ходит и в бесконечной боли не живёт, ему эту бессильную, в сущности, злобу не понять. Особенно потому, что он Рой полностью простил. И полюбил. Вселенная это ему. Тьфу, блядь.       Прочь шагаю всё-таки слишком уж быстро — шатнуло, мутит, прошибает жаром. Я всё-таки много крови потерял, куда только собирался ночью в незнакомом городе идти? Кого искать? Пусть синий сайл и умеет врать, остальные не могут и не будут — если сказали, что предупредили людей, значит, так и есть. И от меня уже ничего не зависит. Кто б ещё меня слушал.       Оперевшись о стену, перевожу дух. Полы в Столпе неприятно напоминают такие же в Улье, я их сотни раз рассматривал до рези в глазах, пока стоял в коленно-локтевой. Прекрасные, впитывающие полы, которые изготавливаются из смеси фекалий сайлов с какими-то композитами. Рой жить в собственном говне не брезгует, скорее всего потому, что это удобно и практично. Не воняет и дёшево. А ещё спокойно, наверное. Это самое оно для сайлов несъедобное, а вот наши города — шведский стол. Пряничные домики из сказки, которые ещё и от дождя не растают. Стёкла-леденцы, вафельная черепица… сглатываю. Вот о чём надо попросить Белоснежку, когда он поправится — запрограммировать преобразователи делать ещё и десерты. Наверное, Влад обрадуется. А идея-то будет моя…       Мотаю головой, отгоняя от себя неуместные и малопристойные мысли. Решил же всё. Влад — отдельно, неприступно и совершенно. Как античную статую из музея любить. Не тебе принадлежит и под охраной.       Ковыляю до выделенной мне комнаты уже осторожнее, не рискую последним здоровьем. На словах я ого-го герой. Фактически — лёг бы и сдох. С трудом стянув штаны, бросаю их на кровать. Разуваюсь. Надо бы помыться хотя бы хоть как-то, постаравшись не намочить бинты.       Одной рукой всё неудобно, кроме онанизма, но как-то справляюсь. Повязку не сберёг, но почти не пропиталась, и вода чистая — ране хуже не будет. Забираюсь под одеяло в поисках тепла. Жалею, что это не спальник, почти тут же — и простынь грубая и в складку, и одеяло колючее. Подушка тоже слишком высокая. Всё-таки сайлы в организации минималистического быта для хоруса достигли совершенства. Чистилок, например, я тут не замечаю. И машинка-Индикатор вокруг не бродит, желания уловить не пытается. Комфортное рабство у меня, выходит. Интересно, а как было у Ника в казармах? Где спала Лу, например? И страшно представить, с кем.       Принцесса как с работой-то справлялся? В нём жизни-то, дохни и сдует. А сколько раз его сотоварищи проверяли, насколько он подходит в роли девочки? Ну, те самые люди, которых я чуть сдуру защищать не попёрся. Они сильно лучше сайлов? Это же всё просто бусинки на одной ниточке. Хотя мне, дураку, ещё шрамов на теле Влада должно было хватить. И тех, что от солнца, оно ему не вредило бы так сильно, если бы он там не находился слишком долго, и длинные витиеватые порезы — как узоры или демонстративное наказание. А самое мерзкое — округлые ожоги от окурков. Я видел украдкой, как их целует Белоснежка. Бережно. Каждый. А я два и два сложить не могу, хотя бы понадеяться, что нелюдь-отчим, который издевался над Владом всё его детство, мучительно сдох.       Как только я глаза прикрыл, за дверью поскреблись, потом она отворилась. Неохотно повернув голову, смотрю. Снова та же девушка, которая мне прислуживала. Замечает, что я не сплю, быстро кланяется:       — Пророк, я заберу одежду?       — Забирай, — приподнимаюсь, опираясь на локти.       Сажусь, хочется немного посмотреть на её успокаивающую суету, как она ловко складывает мою одежду, отыскивает брошенную как попало обувь. И она этот взгляд замечает.       Вздрагивает, быстро отворачивается. Разгибается как-то резко, дёргано, неуклюже и я хватаю её за руку не задумываясь — упадёт же!       — Ты как? — интересуюсь.       — Я… я…       Толком не отвечает, неожиданно всхлипнув. Выпускаю её тут же. Слишком сильно сжал запястье? Такое-то непривычно тонкое, а я сильный. Трогал-то кого? От детёнышей сайлов отбивался, здоровенных телков.       Девушка откидывает серо-синий капюшон балахона, волосы рассыпаются по плечам. Чистые, блестящие пепельные локоны, источающие лёгкий аромат трав. Отворачивается от меня, с чем-то копается, не вижу. Эм… вот оно что!       Сбрасывает с себя балахон под ноги. Тонкое простое платье, соскользнув с плеча, струится по телу, и девушка легко переступает сброшенные одежды. Поворачивается, заметно сглатывает, медленно опускает руки вдоль тела. Замирает.       Я почему-то не задерживаю взгляд на её прелестях — слишком широких на мой вкус бёдрах, небольшой округлой груди и даже само собой никак не фигурно выбритый треугольник волос меня не интересует. Шрамы… длинные, ровные, у ключиц и на бёдрах. Следы от вынашивания детёныша Роя. В лицо смотрю. На подрагивающий подбородок, закушенную губу и мокрые от слёз щёки. На упавшие на глаза волосы, на покрасневший вздёрнутый носик. Молчу. Если хоть слово скажу — девушка разревётся в голос. И не зря же она разделась — предлагает себя. Так тут заведено? Сервис? Одежду она могла и попозже забрать, и вообще не трогать — чистая. И… от женщин я внимания чёрти сколько не получал. Последний раз мне было более-менее приятно только в душевой с Северином, и то…       Встаю, шагаю к девушке. Она шумно втягивает воздух, шмыгает. Сжимает кулачки. То ли ударить меня хочет, то ли от бессилия. Подхватываю с пола её одежду, протягиваю.       — На, прикройся.       Вцепляется в ткань и ревёт теперь в три ручья, судорожно всхлипывает, пытается что-то сказать, но губы слишком дрожат — ничего не выходит. Утирается платьем, снова плачет. Тупо стою и смотрю на неё. Утешать людей я пытаюсь, но так себе получается. И точно не рыдающих незнакомых девушек, едва прикрытых тканью. Всё равно кажется, что она ревёт из-за меня. Справедливо кажется:       — Я… я не угодна вам? — наконец-то получается у неё произнести и зарыдать ещё горше.       — Оденься, пожалуйста, — прошу негромко. — И тогда поговорим.       Отхожу к кровати, сажусь. Смотрю в пол до тех пор, пока девушка не подходит ближе, шурша подолом платья.       — Садись рядом. Я не причиню тебе зла, — уговариваю её.       — Но это не зло, — всхлипнув, тем не менее уверенно отвечает.       — Если это не по согласию — ещё какое.       Всё-таки садится рядом, но подальше. Сплетает ладони в замок, чуть наклоняется вперёд. Долго думает, продолжая нервно покусывать губу, но всё-таки отвечает.       — Я была бы не против, только… в первый раз такое.       — И хвасталась бы, что переспала с Пророком?       Я совершенно не умею с людьми общаться. Вот нет бы просто сидеть, кивать, невзначай локон с девичьего лица откинуть. Ага. Я был бы не я.       Предсказуемо смущается, бормочет:       — Нет, я как Мать обязана прислуживать Носителям. И даже… вот так.       — Носителям? — переспрашиваю.       — У вас же… Дар. На шее. И вы Пророк. И… и мужчина.       Снова смутилась, засопела, утёрла нос. Лет ей сколько? Двадцать с хвостиком минимум, сайлы лет с семнадцати девушек забирали в качестве инкубаторов. Пора бы уже представление о жизни иметь. Но с другой стороны, может она, как и почти все мы, — сирота, сразу после колбы с жидкостью попавшая в Столп? Это к лучшему — участи той же Лу не позавидуешь. Но совсем нецелованная… Мать-девственница. И выносила пластинчатого младенца, сайла-Иисуса. Смешно, но скорее странно.       — Мужчина, — соглашаюсь, — а не похотливый бабуин. И если тебе со мной некомфортно, неуютно или просто страшно — я тебя не держу. Если это что-то между вами, девочками, тут или обязанность — можешь сказать, что всё было, мне всё равно.       Вскакивает, будто не веря своему счастью, подхватывает подол юбки и полы плаща и быстро убегает. Вот мне и ответ. И одежду мою оставила с обувью — это только предлог был. А что, хоть кому-то со мной комфортно может быть? Безопасно? Мне с самим собой неприятно.       Откидываюсь на кровать. Жарко, в комнате без окошка воздух словно густой и вязкий. Принцесса говорил, что постоянно мёрз в доме сайла, пока они не начали отопление делать. В Улье тоже было прохладно, но эта прохлада была постоянной, без сквозняков и резких перепадов.       Дотягиваюсь до столика у кровати, на нём графин с водой и стакан. Пробка точно не от него — совсем разный стиль резки по хрусталю. А стакан родной моему сердцу, стеклянный, гранёный. Вода ещё не нагрелась. Наверное, пытавшаяся всеми силами мне прислуживать непорочная Мать принесла её, пока я ходил к Принцессе и сайлам. Заодно и посуду после еды прибрала.       Пить очень хочется, я осушаю полный стакан и доливаю ещё половину, только тогда успокаиваюсь. Комната немного плывёт, тянет в сон. Я раскинул руки, чтобы было хоть чуть прохладнее, замираю, лёжа и глядя в потолок. Только сейчас соображаю, что на мне белья-то нет, одни бинты на плече и груди в качестве одежды. И все мои попытки успокоить девушку в любом случае являлись приставанием. За годы в Улье я слишком привык к отсутствию белья в принципе, в комбинезоне оно и нахуй не нужно, потому что этот самый хуй и так вполне нормально устроить можно, не жмёт и не болтается.       Но как же душно-то! Дверь приоткрыть, что ли… больно вставать, больно руками шевелить. И заднице всё ещё больно — швы снимать пора, наверное. Но это к Дылде.       Сон не приходит. Вместо него то дрёма, то какой-то бред, и тело кажется таким тяжёлым, неподвижным, словно вросшим в кровать, единым с этой комнатой и застоявшимся воздухом, больше того, единым со всей громадой Столпа. Может быть, так себя ощущает каждый сайл в Рое –опрокинуто и ничтожно. Мелочью и песчинкой. Но сайлы покорили космос, видели его необъятную пустоту миллионами своих разноцветных глаз — по шесть на каждую морду, немигающих и внимательных. У моего хозяина — под цвет космической бездны как раз.       Но хотя бы сейчас, беспомощно распластавшись пузом кверху, не чувствую себя зависимым. И ошейник не кажется рабским — о камне больше даже девушки в Столпе знают, чем я. Потому что сайлы не ставят хоров в известность о своих планах. А если и ставят, то мы между собой всё-таки так себе общаемся. Может, только Влад всё сразу говорит. Импульсивно, как думает. А тот же его разлюбимый Белоснежка не признается, небось, что мечтает быть выебанным другим мужиком. А Принцесса не признается, насколько ему тяжело терпеть синего сайла и ребёнка от него ещё воспитывать. Дылда не признается мне насчёт эксперимента — не верю я в чушь насчёт показаний. Когда тебя насилуют в задницу, вообще всё равно, предупреждали об этом или нет. Тут другое. Сайлы ему запретили, и он никак не ослушается. Иначе в Рой никогда не примут. А не примут — на органы пойдёшь, как я должен был, например. Или перед отлётом вышвырнут на улицу в одном комбинезоне. А сильно сомневаюсь, что там сайловой подстилке вроде меня или любого другого питомца из Улья кто-то обрадуется. Не зря Ник полосы на лице прятал и браслет в рукаве. Кстати.       С неимоверным трудом зажигаю на нём экран, проведя об непокрытый бинтами бок. Загорается. Кислотно-жёлтый. Ну кто бы сомневался, что я конкретно разваливаюсь. Но что-то сомневаюсь, что сайлы прекратят свои эксперименты под присмотром Дылды — ещё и лишнее сквозное отверстие в теле образовалось, ой как удобно.       Закрываю глаза. Как песка насыпали. Губы пересохли, слиплись. Но даже лихорадочное забытьё ко мне не приходит, хотя реальность от бреда и мыслей различаются уже с трудом, не сразу и понимаю, что меня наяву тормошат. Разлепляю веки.       — Что, будешь геройствовать?       Ник. Не обманул, разбудил меня, осторожно растолкав. А ещё целомудренно прикрыв краем одеяла. Жарче от этого мне уже не будет, потому что некуда.       — Нахуй это всё, — сиплю.       Если бы Принцесса меня вчера не отговорил переться в ночь, или я бы с девушкой покувыркался — уже б геройски сдох.       — Вот и правильно. На вот, пей.       Ник пихает мне в губы краешек стакана, отхлёбываю. Вода по-прежнему очень прохладная. Странно, но как же приятно!       — А где Мать? — облизнув губы, спрашиваю.       — Понравилась? — хмыкает Ник. — Я запретил. Она от тебя с мокрыми тряпками на лоб и всем таким не отстанет. И силой любви. Она ж тебе как?       — Отъебись, — устало бросаю.       — На вот эту кучку, глотай и допивай стакан.       Принцесса суёт мне под нос горсть разноразмерных белёсых таблеток. Странных, ноздреватых, без маркировки и полосок посередине.       — Чтоб не мучался?       — Размечтался. Чтобы как можно дольше мучался. Местное производство, не знаю, из чего, но штука убойная. Пробовал.       — Значит, убъёт?       — Отрубит, это да. Тебе надо вообще не вставать, спать, пить и жрать. Если Северину тебя не вернём, то он меня задушит, а сайлам лапы отгрызёт.       — Но как же… город? Всё решили?       — Ещё часов пять, но если бы хотели, давно бы пришли. Не верят, никто не бежит. Ничего бы ты не сделал, Алекс. Один человек не спасёт всех.       — А ты? — проглотив последнюю жутко горькую и едкую таблетку, спрашиваю. — Ты же спас?       Миллионы выживших женщин — только его заслуга. Мелкого вот этого шкета невнятного возраста и заурядной наружности. Обычного русского пацана, такого же, как я. И всё же таящего в глазах неведомое знание и непреходящую скорбь.       — Обрёк, — отвечает он тихо.