Другая сестра

Лили проснулась поздно и не сразу сообразила, где находится. Комнаты у них с Петунией были похожи: одинаковые светлые обои в мелкий цветочек, одинаковые кровати и столы, даже вид из окон был почти одинаковый — спальни были смежными. Но там, где у Лили начиналась жизнь и творческий беспорядок, Петуния тщательно организовывала… интерьер. Она всегда аккуратно расставляла книги, стол летом украшала вазочка с цветами, которые обновлялись через день, а на стенах полагалось висеть только тем картинкам, которые не нарушили бы созданный образ. Поэтому, например, вырезки с фотографиями любимых актеров Петуния хранила в специальной папке, а не прикалывала над кроватью. У Лили вся эта красота уже через несколько дней превратилась бы в бардак (особенно букет — фу, лучше не вспоминать), и сестра, разумеется, немедленно бы прошлась по этому поводу, так что Лили предпочитала практичность и простоту. Впрочем, все равно на все поверхности в комнате Лили постоянно наползали разные вещи, порой совершенно неожиданные. Откуда только взялась, кстати, та несчастная математика? Она же точно помнила, как убирала все прошлогодние учебники… Лили встала и, поддавшись настроению Петуньиного царства, старательно заправила постель. Это было непросто: пришлось чуть ли не ложиться поперек кровати, чтобы расправить как положено покрывало, а от этого оно снова начинало морщиниться. Но Лили справилась и даже положила на место две декоративные подушки, которые Туни на ночь убирала в шкаф. Одна из них, с вышитыми крестиком розами, досталась от прабабушки Джейн, и сестра относилась к ней с почтительной бережностью, словно к фамильной драгоценности, и скандалила, если кто-то пытался воспользоваться подушкой по назначению. С гордостью поглядев на плоды своих трудов, она вышла из комнаты. Когда она спустилась на кухню, одетая и умытая, там вовсю хозяйничала сестра. От завтрака не осталась даже запаха — ничего удивительного, если учесть, что было уже начало двенадцатого. — Доброе утро, — вежливо сказала Лили. Никогда не знаешь, в каком настроении будет Туни. — Утро, как же, — буркнула та. Она прополоскала и выжала тряпку, которой вытирала плиту, и аккуратно повесила ее на мойку. Только после этого она повернулась к Лили. — Могу только овсянку разогреть. Блинчики кончились. — Да нет, спасибо, я так… Туни пожала плечами и, прислонившись к столешнице, наблюдала, как Лили заливает холодным молоком хлопья. — Я сказала, чтобы тебя не будили, — неожиданно сообщила Туни. Лили, убиравшая молоко на место, удивилась: сестра, жаворонок-фанатик, ненавидела, когда кто-нибудь спал допоздна. Она думала, что решение принадлежало маме. Все это явно было неспроста. С подозрением, что она явно что-то упускает, Лили села за стол и вопросительно посмотрела на Петунию. Та, фыркнув, отвернулась, достала ложку и положила возле миски с хлопьями. — Спасибо, — неуверенным тоном ответила Лили. — В смысле… и за это тоже. — Мама видела, что ты у меня спишь, — Туни, сев напротив, пожала плечами. — Я сказала, что ты не могла уснуть. — А что тебе приснилось-то? — вдруг вспомнила Лили. Но сестра молчала, так что Лили принялась за хлопья, с любопытством на нее поглядывая. — Мы вчера с мамой разговаривали, — так и не ответив, неохотно начала Петуния. — Насчет этого твоего… — она неопределенно дернула головой. — Мама говорит, что ты не понимаешь, чего я боюсь. — Ну да, — тут же согласилась Лили. — Чего бояться-то? По-моему, наоборот, здорово. — Если что-то пойдет не так, мы не сможем ничем помочь. — Петуния взяла бумажную салфетку и нервно принялась складывать ее гармошкой, не поднимая взгляда. — Если кто-то чужой увидит, они могут подумать, что это опасно. Это и правда опасно. — Да что такого в синей герани? — А вдруг это будет не герань?! — Петуния отбросила салфетку. — Вдруг тебе, ну не знаю, захочется перекрасить меня? Или маму? Кровь во мне, например? Лили попыталась возмутиться, но подавилась и закашлялась. Туни только заговорила громче: — И что тогда? Может, я заболею! Или… или кто-то другой. А даже если нет, не я одна могу до этого додуматься, понимаешь? И что тогда? Если не охота на ведьм, так спецслужбы какие-нибудь! И тебя заберут! А мы ничего не сможем сделать! Лили наконец раздышалась. На всякий случай отодвинув миску опасной еды, она как можно тверже сказала: — Так. Давай без паники, — мимолетно осознав, что говорит как папа. Но Туни не слушала. — И ты не умеешь этим управлять! Никто не знает, что ты вообще можешь! Может, тебе в Париж захочется, погулять! Или звезду с неба!.. Лили прикинула возможные пути выхода из этого положения и остановилась на том, который был ей ближе всего по настроению. Она решительно обошла стол и обняла сестру. Прямо так, сидящую. И та цепко, судорожно обхватила ее в ответ. Она не плакала, только дрожала. — Это правда страшно, — почти шепотом сказала она. — Как… как обезьяна с гранатой. — Сама ты обезьяна, — ласково отозвалась Лили и погладила ее по спине. Некоторое время они провели вот так, обнявшись. Петуния, тощая и твердая на вид, на самом деле могла быть очень уютной, если подойти к ней с правильной стороны. И от нее всегда приятно пахло — зеленым мылом, кофе и еще чем-то, горьковатым и свежим, вроде грейпфрутов. В конце концов Петуния глубоко вздохнула и отстранилась. — Доедать будешь? — спросила она как ни в чем не бывало. — Хотелось бы, — Лили возвратилась на свое место и села, подвернув ногу. — Только не пугай больше, а то как подавлюсь совсем, и страшно уже не будет! — и тут же, сообразив, что говорит, смущенно улыбнулась, чтобы показать, что шутит. Петуния сдержанно кивнула: — Чаю сделаю. Потом они пили чай. Петуния с самым светским видом передавала новости о знакомых, услышанные за завтраком от мамы, а Лили вставляла подходящие комментарии, и кое-что и правда показалось ей интересным. Когда они убрали посуду, и Петуния тут же собралась ее мыть, но Лили не ушла, замялась рядом. — Пошли погуляем? — предложила она. Не хотелось после всего случившегося бросать ее тут одну с кухонными делами. — Да мне как-то неохота ни с кем общаться, — Петуния дернула плечом, и Лили уже собралась обидеться — она же с самыми лучшими намерениями, и на тебе, отвергают. Но не успела. — Я не про тебя, — пояснила Петуния, — обязательно наткнемся на кого-нибудь… А я еще и не выспавшаяся… — Глупости, ты чудесно выглядишь, — автоматически заявила Лили папиным тоном. Она по опыту знала, что это всегда помогает, и не ошиблась: Туни слегка улыбнулась. — Ну, можно на дальнюю площадку. Там не наткнемся. — К реке? — Ну да. Петуния улыбнулась шире, по-настоящему, и с бесшабашным видом бросила полотенце на крючок — и попала. — А пошли! Собираться было недолго, все-таки лето — это здорово. Застегивая сандалии, Лили поглядывала, как сестра деловито проверяет на случай непогоды окна гостиной и родительской спальни, а потом обувается в любимые мери-джейны, которые она носила даже на каникулах. — Слушай, — осторожно произнесла Лили, — а мы же так и не решили, что делать. — С чем? — Туни оглянулась и, заметив Лилин виноватый вид, вздохнула и опустила руки. — Ах, с этим. Да ничего, что тут поделаешь. Они вышли на крыльцо, и она закрыла за ними дверь на ключ. — Просто… ты не отмахивайся от меня, ладно? Я понимаю, что глупо требовать от тебя серьезного отношения к чему бы то ни было, — голос у нее был одновременно насмешливый и грустный, — но хоть иногда вспоминай о нас, простых смертных. — Ты не простая смертная, — Лили гордо вздернула нос, но не выдержала и захихикала. — Если я не простая, а ты моя сестра, то да! Ты тоже непростая. Вот. — Как же, помню, — с нарочитой язвительностью ответила Туни, сдерживая улыбку, — мы обе немного обезьяны. На дальней площадке и правда никого не было. В этом районе вообще было меньше детей, а тех, что были, не особенно интересовали детские площадки — почти все шли подрабатывать, учиться… или что-нибудь нехорошее, наверное. Петуния говорила, что тут часто воруют, особенно у пьяных, а пьяных здесь по вечерам хватало. Хорошо, что сейчас день… Она пошла на качели, а Туни аккуратно уселась на лавочке. Вообще Петунии иногда так и хотелось дать в руки кружевной зонтик, до того здорово она умела принимать старомодно-светский вид. И какую-нибудь книжку про любовь, вроде той, где были бродячие актеры. Раскачавшись повыше, Лили заметила за кустами незнакомого мальчика. Он просто стоял там и смотрел на нее, и вид у него был такой растерянный, что ей стало смешно и захотелось сделать что-нибудь эдакое. Раз есть зрители, пусть будет цирк! Смертельный номер! И она, взлетев на самый верх, спрыгнула с качелей… и полетела. Но она же не хотела летать! Только что же с Петунией… об этом… И как раз тут сестра, вскочив, закричала: — Нет! И Лили упала. Это случилось так быстро, что она даже не сразу поняла, что падает, но ее словно дернуло вниз спиной вперед, а потом сзади что-то налетело и стукнуло так, что клацнули зубы. На миг стало темно, а потом она вдруг оказалась в каком-то странном классе. Справа от нее была Туни, а слева — тот чужой мальчик, а вокруг еще какие-то дети, совсем уж не знакомые. Она поняла, что спит и что все это сон, потому что вместо учительницы на столе у доски сидела кошка с очками, нарисованными на мордочке, и строго говорила: — В прошлый раз, дети, мы с вами учились летать. На сегодняшнем уроке вы освоите не менее важный для жизни навык. — Кошка-учительница подобралась и вдруг прыгнула — высоко-высоко, на балку под потолком, и пошла по ней, задрав хвост. — Сегодня вы будете учиться падать. И кошка шагнула с балки, словно оступилась, и с легким стуком приземлилась прямо на парту перед Лили. Лили только разинула рот от всего этого, но не придумала, что сказать. — В этом нет ничего сложного. Вы просто падаете, а потом взлетаете, как вас учили. Пробуем. И пол под Лили провалился. Все исчезло — парта, стул, класс, кошка с очками. Все вокруг стали падать куда-то в темноту, и Лили взвизгнула от ужаса и замедлилась, полетела, но остальные просто падали… Она увидела, как где-то глубоко внизу они упали на твердое и остались лежать. Она рванулась вперед, к ним, к сестре, и рухнула на пол — до того черный, что его не было видно. Петуния лежала лицом вверх, глаза у нее были открыты, но глядели куда-то мимо, и Лили вдруг поняла, что та правда упала, разбилась и… и умерла. Вокруг было тихо, все лежали без движения — много, много неподвижных тел. Она опустилась на колени и, всхлипывая от страха, протянула руку к сестре: щека у Петунии была холодной как лед. — Нет-нет-нет-нет, — зашептала Лили… и отшатнулась. Потому что Петуния вдруг посмотрела на нее и сказала холодным, мертвым голосом: — Кто не сумел упасть, тот не сможет подняться. Рядом шевельнулся и сел тот мальчик. — Кто не сумеет подняться, тот обречен остаться во тьме, — сказал он так же безразлично. Дети вокруг вставали на ноги. Все они были холодными, мертвыми, изломанными, и там, где они лежали, остались следы крови. Они обступили ее, такие бледные, что казалось, будто это они светятся и без них настал бы полный мрак. И только Лили не могла пошевелиться, так и стояла на коленях, зажимая руками рот, потому что все они были мертвыми. Были смертью. А потом дети вокруг превратились в черный дым и взлетели — вверх, вверх, вверх, и действительно стало темно и тихо, и не было ничего вокруг, кроме холода и тьмы. Лили закричала, но не услышала своего голоса, и ее тоже не стало.