На грани смерти и любви

      Александра разбудил луч солнца, светивший прямо в лицо. Сощурившись, он подвинулся чуть в сторону. Пушкин по-доброму улыбнулся, наткнувшись взглядом на фигуру, спящую в кресле. На полу, рядом с вытянутой вдоль тела рукой и стоящим около ножки кресла саквояжем, лежала книга. Это было как-то… уютно что-ли? Как вообще можно назвать уютным малознакомого человека? Это было странно. Пушкину хотелось бы продолжить думать на эту тему и любоваться сим зрелищем, но, к сожалению, физиологию отменить нельзя. Он громко кашлянул, тем самым разбудив Михаила.       Тот проснулся и мутным, сонным взглядом обвел комнату. Лермонтов сел в кресле и предсказуемо смутился, прервав зрительный контакт с Пушкиным.       — Доброе утро, — поприветствовал поэт юношу, — Как спалось?       — Д-доброе утро, — хриплым ото сна голосом ответил тот, — Хорошо, спасибо. Как вы себя чувствуете, Александр Сергеевич?        — Спасибо, уже лучше, — отозвался весело щурящийся от вредного лучика солнца, подвинувшегося вбок, Александр. — Выспались? Что же вы так неаккуратно — с книгой в руках уснули? Настолько скучная была?       — Нет, нет, что вы! Она… — начал было возмущаться Лермонтов, но увидев смешливые искорки в глазах больного замолчал и лишь буркнул:       — Да, выспался.       — Ну что же вы, в самом деле? Не стоит на меня злиться, Михаил, я шутил без злого умысла. Подумайте сами, я вам уже говорил это доселе, много ли отрад в моем положении?       — Ладно уж, — юноша махнул рукой, — Вам чего-нибудь требуется сейчас? Что покушать желаете?       — Если вам не сложно, не могли бы вы приготовить бульон? Слабый, слабый, разбавленный. Не думаю, что мне сейчас можно что-нибудь более плотное. Да и насчет этого не уверен. А себе сделайте что захотите. Омлет, например, или яичницу. Там на кухне яйца должны быть и молоко, зелень, овощи. Возможно, даже ветчина осталась.       Лермонтов, согласно кивнув, развернулся и ушел на кухню готовить завтрак. Проводив собеседника взглядом, Пушкин перевел его на прикроватную тумбочку. На ней лежал новый выпуск газеты, повествующей о событиях недельной давности. Перечитывать ее не хотелось, поэтому его взор обратился к книжному шкафу на другом конце комнаты, где были выставлены различные книги, в том числе относительно недавно написанный его другом, Гоголем, «Вий».       Руки чесались встать и взять книгу почитать. Но совесть мучила. В итоге, выиграв битву с совестью, он медленно, прислушиваясь к реакции тела на совершаемые действия, аккуратно сполз с кровати, думая, что, наверное, выглядит странно, но, все же продолжил столь трудный для его положения путь. Добравшись до шкафа и взяв книгу, он двинулся в обратную сторону, терпя резкие вспышки боли. Примерно на половине пути его застал Лермонтов.       — Александр Сергеевич! Но что же вы себя не бережете? Вам же ещё нельзя вставать! — аккуратно поставив поднос на тумбочку, юноша буквально подлетел к поэту. — Вы же могли меня попросить, я как раз к вам шел!       — Ох, я ещё не настолько старый, чтобы просить вас мне книжку, да стакан воды подать! — возмутился поэт. — Тем более, я сам почти справился…       — Александр Сергеевич! Простите, но на правах надсмотрщика, я запрещаю вам покидать постель без весомой на то причины! Ну вот, просмотрите же, ваша повязка пропиталась кровью!.. — продолжая отчитывать Александра как маленького и несмышленого ребенка, Михаил помог ему добраться до кровати.       Пушкину даже стало немного стыдно. Ну не привык он быть настолько беспомощным, что уж ему теперь смириться и лежать? Это казалось унизительным! Он ведь не старец какой-нибудь, ему всего-то тридцать восемь лет и он не собирался быть беспомощным — нужен синоним. Тем более перед этим юнцом.

***

       Михаил был немало возмущен тем, что раненый поэт встал из постели. И главное, зачем?! Чтобы взять книгу! Ему что, было трудно попросить? Гордость не позволяла? Медленно успокоив бурлящее внутри себя возмущение, он довел и уложил Пушкина на кровать, после чего начал кормить заказанным бульоном. Взгляд у Пушкина был слегка виноватый, но больше недовольный, и Лермонтову была очень интересна причина недовольства. Докормив поэта, юноша принялся за свой завтрак, принесённый в комнату, но доесть ему не дали, прервав стуком в дверь.       Тяжело вздохнув, Михаил двинулся в прихожую открыть дверь предположительно врачам. И он не ошибся: за дверью действительно обнаружились медики.       Пропустив их внутрь и подождав пока они снимут верхнюю, Лермонтов провел их в комнату к больному. К сожалению, его опять вежливо попросили выйти. Взяв недоеденный завтрак, юноша удалился в столовую, прихватив новую газету из прихожей.       Листая свежий выпуск, он думал о последних событиях. За последние полтора дня он успел встретиться со своим кумиром, стал свидетелем его ранения, помог спасти ему жизнь и сейчас находился в его доме, пока его обследовали врачи. Это казалось нереальным. Сколько лет он мечтал об этой встрече, представлял себя знакомящимся с Александром Сергеевичем, но он даже подумать не мог о том, что все произойдет ТАК.       Но задумчивую философию прерывало тревожное беспокойство о здоровье поэта. Михаил был готов пойти чуть ли не на все, лишь бы он остался жив и здоров. В глубине души он понимал, что «чуть ли не» является абсолютно лишним в предложении. Но понимание этого потребовало бы очень много последствий и решений, к которым Лермонтов был пока не готов.       Еще, беспокойство вызывала ненормально странная робость и заикание в присутствии Пушкина. Он же не малец, чтобы смущаться и мямлить в присутствии старших. Это пугало. И он боялся, что произвел не самое лучшее впечатление на кумира. Это было неприятно. Если бы раненый, разговаривающий сейчас с врачами и занимающий все его мысли, то Лермонтов вполне мог начать паниковать по поводу своего плохого впечатления, но, можно сказать, ему повезло: места для паники в голове совсем не осталось.        Незаметно для себя доев завтрак, погруженный в мысли Михаил очнулся, только когда открылась дверь и к нему вышли врачи.       — Как все прошло? — держа себя в руках, но очень сильно нервничая, спросил юноша у почти знакомого бородача.       — Новости, в принципе, хорошие: Александр Сергеевич вполне может поправиться, но это будет происходить очень медленно и при точном соблюдении всех рекомендаций.       — Каких именно рекомендаций? И как именно медленно?       — Думаю, недели через две он сможет уже потихоньку вставать, а через месяц-два уже будет хозяйничать самостоятельно. Но я настоятельно не рекомендую ему дуэли… Рекомендации: менять повязку утром и вечером, по необходимости чаще, принимать лекарства (мы расписали что, как и когда), не есть тяжелую пищу, и не вставать, как я уже сказал — две недели точно! Вроде всё. Мы приедем осмотреть больного завтра вечером. Если что, там на тумбочке вместе с назначениями мой адрес, найдите кого-нибудь, пусть принесут записку. До свидания, молодой человек. Простите, мне надо спешить, — и он закрыл за собой дверь, оставив Михаила одного.       Покачав головой и старательно прокручивая в голове всё сказанное, он пошёл к Александру Сергеевичу.       Тот полусидел-полулежал на кровати, читая книгу. Заметив вошедшего, поэт кивком показал ему на кресло рядом, предлагая сесть.       — Что читаете, Александр Сергеевич? — поинтересовался Лермонтов, доставая «Евгения Онегина» — он все-таки не успел дочитать его.       — Да вот, «Вий», написанный моим давним другом — Гоголем. Знаете такого? — улыбнулся в ответ Пушкин, показывая обложку. — А вы всё ещё дочитываете «Онегина»?       — Конечно! И я читал это произведение Гоголя, кстати, — произнес юноша. И тихо добавил: — Мне хочется дочитать вашу историю…       — Я польщён, — заметил Александр Сергеевич, качая головой. — А что вы скажете по поводу «Вия»?       — Меня он впечатлил, конечно, но это всё же не делает его моим любимым произведением.       — Не будет ли считаться нескромным, если я поинтересуюсь, какое ваше любимое произведение?       — Эм… — Михаил замялся. То, что он скажет, может считаться грубой и неприкрытой лестью, но все же… Это было правдой. — Не хочу показаться лицемером, но это является моим любимым произведением, — он показал томик «Евгения Онегина». — Я перечитывал его множество раз.       — Эт-то приятно слышать, Михаил, — отчего-то эти слова смутили Пушкина. И Лермонтов отказывался понимать причину: ведь тот воистину гениальный поэт и писатель.       Они немного помолчали, но разговор как-то не пошел дальше, так что вскоре они начали читать каждый свою книгу. Прошлым вечером юноша остановился на начале восьмой главы, но, дочитав до конца, он не спешил откладывать «Евгения».       Михаил наслаждался особой атмосферой, царившей сейчас, и разглядывал увлеченного чтением поэта. Тот выглядел действительно увлечённым, время от времени, кажется, даже незаметно для себя, перелистывая страницы. Теперь, когда обычное волнение немного улеглось, Лермонтов позволил себе более внимательно рассмотреть своего кумира, сидящего на расстоянии вытянутой руки.       Кудрявые волосы спадают на большой лоб, но не настолько длинные, чтобы доходить до глаз. Смуглая кожа, кажущаяся ещё более темной в мрачные часы суток, большой широкий нос, и большие полные губы, давали ясный намек на нерусские корни. Это не являлось красотой в общепринятом смысле, но, отчего-то, не казалось ужасно-уродливым. Особенно когда лицо поэта оживало и необычайно выразительно показывало эмоции Александра Сергеевича.       Многое во внешности человека значат глаза, а у Пушкина они были большими, ясными, цвета тёмно-серого грозового неба с небольшим синим отливом.       Манера речи у поэта была чуть насмешливая, эмоциональная, как и сам поэт, и, Лермонтов был уверен, что если бы не взгляд, который при острых подколах Пушкина был по-доброму насмешливым, и будто успокаивал, то Александра Сергеевича уже точно давно убили бы.       Погрузившись в эти размышления, Михаил совершенно не следил за временем. Пушкин, дочитав книгу, отложил её и некоторое время наблюдал за задумавшимся юношей. Этот факт юный поэт узнал из ехидных комментариев больного, которые пробились сквозь затягивающую толщу дум. Немало смутившись, Лермонтов, встав с кресла, размял затекшие конечности, победно улыбнувшись обиженному взгляду поэта — ведь тому нельзя было вставать. Подойдя к окну и поняв, что, оказывается, на улице уже темень, он предложил Александру покушать, на что тот ответил согласием.       Быстренько разогрев на кухне бульон и остатки омлета, Лермонтов, водрузив это все на поднос, двинулся в комнату, стараясь ничего не пролить.       Диалог за этим ужином-обедом перерос в беседу, на сей раз без проблем продолжившуюся во время чаепития с изумительным напитком, который приготовил Михаил по просьбе поэта. Но ближе к ночи она угасла, так как оба собеседника устали и хотели спать.       Помыв на кухне всю грязную посуду и сделав перевязку раненому, Лермонтов начал готовиться ко сну. Честно говоря, он понятия не имел, где он будет сегодня спать: на кресле ужасно неудобно, а покидать Пушкина на целую ночь казалось просто отвратительной идеей. Но выбора не было, так что пришлось смириться с ещё одной неудобной ночью.       Михаил немало удивился, когда, оказав поэту всю необходимую помощь с приготовлением ко сну, он, собирающийся удалиться на кресло, был остановлен схватившим его за запястье Александром Сергеевичем. Лермонтов остановился и вопросительно обернулся к Пушкину, показывая всем своим видом глубочайшее недоумение.       — Я заметил, — начал поэт, не предвещающим ничего хорошего, знающим поэта людям, коим, к сожалению, Михаил еще не являлся, голосом, — Что вам было крайне неудобно ночевать в кресле, не так ли?       — Все верно, — медленно ответил Лермонтов, не понимая, к чему ведёт говорящий загадками Александр Сергеевич.       — Так что, я думаю, вам было бы удобнее заночевать в кровати, не так ли? — уточнил он.       — Конечно, — ответил совершенно сбитый с толку юноша.       — Тогда ложитесь со мной, — просто предложил Пушкин.       — Чт… Что??? — абсолютно опешил Михаил, — Я, кажется, ослышался, но…       — Нет, нет, вы все услышали правильно, — заверил его поэт.       — Н-но… — находящийся в смятении Лермонтов проклинал себя за это ужасное заикание, от которого он, между прочим, клялся избавиться!       — Ну же, — было ощущение, что Александр Сергеевич хотел одновременно топнуть ножкой, как нетерпеливая барышня и при этом продолжить изображать голос демона-соблазнителя, — Это будет практичней. Вы выспитесь не страдая от неудобной позы, но при этом вам не придется покидать меня, чего, как я вижу, вы не желаете. Тем более, здесь достаточно места для двоих.       Сомневающегося юношу убедил последний аргумент — кровать действительно была огромной. Поэтому, он, согласно кивнув и потушив свечи, осторожно прилег рядом.       Мысли беспорядочно метались в его голове. Всё происходит слишком быстро, слишком странно, слишком спонтанно! Он не должен был соглашаться на это чертовски странное предложение, поэт не должен был предлагать ему это! Да за один факт того, что они, каким-то непостижим образом оказались в одной постели, что уже звучит неподобающе, их могли сделать изгоями в приличном обществе или, того хуже, отправить в ссылку. Что они творят? Что творится в голове Михаила? А в голове Александра Сергеевича?       Он не мог понять, не мог разобраться, не мог объяснить все происходящее. Это пугало, сбивало с толку, но, казалось, что он один заморачивается по этому поводу. И безмятежное сопение Пушкина рядом лишь доказывало это.       Как он доживёт до утра? Как он вообще сможет уснуть рядом с ним?       Ночь обещала быть очень долгой…       И немного мучительной…