Дотянуться до тебя

В больнице было слишком спокойно и скучно. Белые стены палаты, белая одежда медсестер и врачей, белое постельное бельё… Наруко думал о том, что еще пару дней — и он сам побелеет. Он был здесь уже неделю, если не больше, и эта гнетущая атмосфера ему в корне не нравилась. Пару раз к нему заходил Онода, и его неловкие, но насыщенные рассказы веселили Шокичи, придавая хоть каких-то жизненных сил. Онода так резво бегал вокруг него, меняя цветы, что ему было завидно: а ведь он даже на ноги встать не может. Он просто-напросто не чувствовал собственных конечностей, начиная с колен и заканчивая пятками.  — Ваша дистрофия достигла критической отметки, — сказал врач, когда Наруко госпитализировали. — Вам нужно срочное лечение, но оно будет бесполезно, если с вами рядом не будет вашего соулмейта. Вы знаете хоть какие-нибудь его контакты? Имя, адрес, телефон? Наруко лишь теребил пластыри, бережно наклеенные на его лицо медсестрами. Сейчас он мог бы снова влезть в жизнь Тадокоро; но тот отверг его, так был ли смысл возвращаться к уже пройденному, пережеванному и выплюнутому?  — Нет, я все еще в поисках, — соврал Наруко, закатив глаза. Ничего бы не получилось с самого начала, так зачем стараться? Врач неодобрительно покачал головой, записывая что-то в его истории болезни. Наруко пристально наблюдал за ним, и его глаза как-то подсознательно следили за кончиком ручки, мелькающим туда-сюда.  — Мы положим вас сюда на неопределенный срок. Пока вы не расколетесь, кто ваш соулмейт. Судя по вашим анализам, ваш организм пребывал в нестабильном состоянии: вы периодически общались с ним, соулмейтом. Возможно, вы припомните кого-нибудь из своего окружения. Нахмурив толстые брови, врач встал со стула и, закрыв личное дело, удалился. А Наруко так и остался лежать на кушетке, ожидая регулярных процедур. И вот, шло время, которое ничем не убить. Он пытался читать, разгадывать судоку и все то, чем в принципе можно заняться в больнице, но ему быстро надоедало. Скука сменялась гневом, и наоборот. Наруко не знал, куда себя деть и как уйти из этого мира, никого не трогая. И, как назло, он был один в трехместной палате. Ощущение пустоты вокруг угнетало: словно все его соседи уже умерли и просто ждут его наверху. За окном цвела сакура, и это было красиво. Время от времени Наруко приподнимался в постели просто, чтобы заглянуть за оконную раму и посмотреть, как редкие розовые лепестки слетали с деревьев. Это успокаивало его, усыпляло. В последние дни он ловил себя на мысли, что много спит. Может быть, вот он — его конец? Однажды сквозь полудрему он услышал, как открывается дверь в его палату. Он подумал, что медсестра просто пришла поменять капельницу и уже продрал один глаз, как увидел нескольких санитаров, ввозящих в помещение кушетку на колесиках. Внутри себя Шокичи обрадовался: наконец-то он не один! Можно будет поговорить с кем-нибудь, обсудить свою нелегкую, возможно, поднабраться советов…  — Вот и снова вы, — сказал какой-то другой врач, когда санитары скрылись из палаты. Наруко снова прикрыл глаза и сделал вид, что уснул. Он не очень хотел лишнего внимания сейчас, предпочитая познакомиться с соседом, когда все уйдут.  — Вы у нас уже… Пятый раз за полгода, верно? — послышался шелест бумаги. — Посмотрим… Раньше вы добирались к нам на своих ногах, но в этот раз вас привезли на неотложке. Что-то произошло?  — Я… перенервничала, — Шокичи услышал женский голос, и он показался ему знакомым. Он не придал этому значения: за все это время он слышал немало голосов взрослых женщин. Это могла оказаться одна из его заказчиц, и Наруко было уже все равно, узнают его или нет. — Мой молодой человек поделился со мной очень важной информацией, которая взволновала меня, и я упала в обморок. Ничего критичного, я вас уверяю! После очередного курса мне станет легче, я уверена…  — А вот я не очень. Предварительные заключения, сделанные вашим фельдшером, говорят мне о том, что ваш организм изношен. Вы говорили, вашего соулмейта уже нет?  — Да, он… Я не смогу связаться с ним, даже если очень сильно захочу.  — Понимаю. Мы предпримем все возможное, но не можем гарантировать, что вы проживете больше года, — снова шелест страниц, потом хлопок и шаги. — Сейчас вам нужен отдых и спокойная обстановка. У вашего соседа схожая проблема, так что вы можете поговорить с ним, чтобы расслабиться. Разумеется, когда он проснется. Сердце Наруко вдруг застучало очень часто: сказывалось то, что на него обращают внимание. А еще хотелось подскочить, ляпнув нечто вроде: «Так я и не сплю уже давно!», — но он мужался, лишь сильнее укутываясь в больничное покрывало. Врач ушел и уже через пару минут стало тихо. А еще через десять включилось освещение в коридорах.  — Вам включить свет? — вдруг спросила вошедшая медсестра.  — Да, пожалуйста, — женщина старалась говорить тихо, и Наруко стало неловко, что он притворяется спящим. Включился свет. Послышался шелест бумаги и скрип карандаша по глянцевой поверхности. Шокичи уже не так сильно горел идеей поговорить с соседкой, усиленно стараясь уснуть.  — Шокичи Наруко? Это вы, да? — заговорила она. Ее голос дрожал в неуверенности. Закопошившись, Наруко скинул с себя покрывало и сел в постели. Перед ним сидела девушка классической японской внешности. Он однозначно где-то видел ее… Слегка прищурившись, он всмотрелся в ее лицо и увидел родинку под губой. Точно. Это была Ханайоме. Так значит, она здесь уже пятый раз за полгода? Знал ли Тадокоро? А если и знал, то почему не рассказал ему, Наруко? Хотя, с другой стороны, зачем Наруко вообще знать о его проблемах… Он тяжело вздохнул, отвернувшись к окну. Переведя взгляд обратно, он заметил, что Ханайоме по-прежнему пристально на него смотрит. По телу прошла дрожь.  — Да, это я, — поспешил ответить он и нервно улыбнулся.  — Так и знала! Привет, Нару! — она так заулыбалась, словно это не ее только что привезли на неотложке и уложили под угрозой скорой смерти. Она сидела под капельницей, одну руку — с «бабочкой» — уложив расслабленно около себя, а другой держа ручку и записывая что-то в журнал.  — Так ты здесь не впервые? — осторожно спросил Наруко, устроившись поудобнее.  — Как твои дела? — с энтузиазмом спросила Хана, абсолютно проигнорировав вопрос. От этого ему стало еще более неловко.  — Как видишь… Не очень. Мои ноги, они… Не могу я ходить, в общем, — Наруко опустил голову, поджав и прикусив губы. Он так хотел снова ощутить почву под ступнями.  — Так тебе нужен Тадо? И долго ты тут сидишь? — склонив голову, она казалось, пыталась заглянуть в самые его глаза.  — С чего ты взяла, что он мне нужен? — стиснув зубы, фыркнул Наруко. — Мне нужен соулмейт, а не Тадокоро. Всеми силами он пытался сохранить свою независимость, игнорируя очевидные вещи. И не нужен ему никто, он сам справится! Доктор сказал, что уже через пару недель он сможет на несколько месяцев отправиться домой. И если регулярно поддерживать свое тело в стабильном состоянии…. А не приключится ли с ним того же, что с Ханайоме? Наруко то и дело дергался, пытаясь деть себя куда-то. Ах, если бы он мог встать и уйти, например, в туалет! Он бы скрылся там, по меньшей мере, на полчаса. Ему было крайне неловко продолжать этот разговор.  — Ты чувствуешь себя виноватым передо мной? — ее голос был как голос самой справедливости: резал по самым больным частям его истерзанной души.  — Откуда ты знаешь? — приведя себя в порядок, ответил Шокичи. Он, наконец, поднял голову, прекратив отводить взгляд. Лицо Ханайоме выглядело истощенным, уставшим и расстроенным. Кажется, у них с Тадокоро что-то произошло, и это «что-то» явно затрагивает Наруко. Все-таки у них не вышло разойтись и жить как прежде, когда они были друг без друга. Соулмейты — смертельно страшная шутка судьбы.  — Тадокоро все мне рассказал. И про… Тот ваш случай в ванной, — она неловко засмеялась, прикрывая рот рукой. — В общем, я все знаю. Правда, из-за этого мне пришлось приехать сюда «на карете», но это ничего. Наруко поежился, по его спине прошел холодок. Рефлекторно он посмотрел на окно: то было закрыто. Тогда почему ему так холодно?  — Я…  — Не нужно извиняться, — Ханайоме активно закачала головой. — Сейчас не тот момент, когда нужно просить друг у друга прощения. Мне нужно поделиться с тобой кое-чем. Я хотела рассказать об этом Тадокоро, но не уверена, что смогу…  — Почему? — кинул Наруко, но его вопрос повисел в воздухе и растворился.  — Я родилась в большой семье в Киото. С нами жили дядя, тетя, пару бабушек, дедушек, ну, ты понимаешь… — Наруко кивнул: он действительно понимал все «прелести» большой семьи. — И все пары в нашей семье были соулмейтами. Никто не связывал свою судьбу с чужим человеком, это было нонсенсом для нас. Так что и меня учили тому, что найдется в моей жизни соулмейт. И… Он нашелся, но это было не то, чего я хотела. Уже в средней школе мне стало ясно: моим соулмейтом был мой брат Мамору. Всё, абсолютно всё, что говорили мои родители и все книги о соулмейтах, подтверждали наши с ним «узы». Это было не просто родство, это что-то… Чистое, светлое, ты же понимаешь? — Хана улыбалась, но ее улыбка была настолько вымученной и грустной, что Наруко стало не по себе. — Мне пришлось все рассказать Мамору. Первое время все было хорошо: мы много времени проводили вместе, ходили на свидания, даже целовались: ты представляешь себе отношения в средней школе? Для многих тогда это было какое-то чудо! Но наши отношения были неприемлемы. Одна из одноклассниц Мамору, влюбившись в него, прознала про наши отношения и начала шантажировать. Ведь мы — брат и сестра, и если об этом узнают родители, нам обоим конец! Она унижала меня, выбрасывала сумку, писала на парте всякие гадости и, ну… Ты знаешь, — Ханайоме некоторое время просто молчала, сжимая и разжимая покрывало. — В общем, с грехом пополам мы окончили среднюю школу. Но шантаж продолжался и количество людей, пользовавшихся нашим горем, только росло. И… Во втором классе старшей школы… Наруко вздрогнул: Ханайоме всхлипнула и обронила на белую постель несколько слез. Ее плечи задрожали, и ему показалось, что вот-вот ее схватит истерика. Ему нужно было вызвать медсестру. Он уже тянулся к костылям, чтобы срочно подойти к дверному проему и заорать в него, когда Ханайоме успокоилась и продолжила:  — Я тогда не знала, что произойдет. Мы были в разных клубах: он — в баскетбольном, а я — в кружке литературы. И… Когда все девчонки начали выскакивать из клубной комнаты, я почувствовала что-то неладное. Все обсуждали какого-то парня в бейсбольной форме, который сбросился с крыши. До последнего я не хотела верить, что это Мамору. Но стоило мне увидеть его разбитое тело… Это стало очевидно. Выяснилось, что мальчики с баскетбольного клуба травили его, полагая, что он просто насилует меня, — она потянулась к стакану воды, стоявшему на тумбе, и отпила немного, попутно опрокинув пару капель себе на грудь и колени: ее пальцы судорожно дрожали. — Через день после его смерти мама сказала мне, что Мамору был сиротой, которого они подобрали где-то в переулке. Ну, понимаешь? Он не был моим братом. Он был другим человеком. Человеком, назначенным мне судьбой! Она злобно шлепнула ладонью по простыне и снова заплакала. Наруко чувствовал, как по его щекам тоже текут слезы. История Ханы почему-то тронула его до глубины души. Он ощутил ее боль, ощутил, как тяжело ей было. Запретные чувства, необычная любовь — это все было так ему знакомо!  — И тогда, — продолжила она, — мой мир как будто рухнул. Я больше не могла жить так, как прежде, скрылась за маской наивной дуры, чтобы люди думали, что я добрая и хорошая. Мне хотелось обрести счастье снова, найти кого-то, кто смог бы заменить мне умершего соулмейта. Тадокоро… Он такой хороший, Нару, я так тебе завидую! Он… он искренне думал, что мы — соулмейты. Это льстило мне, и я не говорила ему правды. Я просто пользовалась тем мимолетным чувством комфорта и счастья, которым меня окружал Тадо. Я бы хотела, чтобы он был счастлив. Поэтому я… Я отпускаю его от себя. Нару, ведь ты тоже очень хороший. Но из-за меня ты лежишь здесь, не в силах пройти и шага.  — Это не из-за тебя! — возмутился Наруко, но внутри себя усомнился: ведь если бы Хана не повстречалась с Тадокоро, между ним и Наруко все стало бы… Лучше? Он бы не убежал тогда, заревновав. Не убежал бы еще раз потом, решив оставить его в покое. Их отношения сложились бы куда лучше. Ханайоме улыбалась ему, словно читая мысли. Долгое время они просто молчали, каждый сам в себе. Наруко чувствовал, как его сердце тесно-тесно сжимается, а потом разжимается, и это приносило огромную боль. История Ханайоме была куда трагичнее его, и теперь он вообще не имел права ныть; но держать все в себе было еще больнее. Так что же делать? Ему нужен, просто жизненно необходим Тадокоро. Наруко вдруг заныл от того, как ему хотелось уткнуться ему в плечо и обнять его широкую медвежью тушу. Он снова ощутил, как сильно любит его.  — Передай мои слова Тадокоро, Нару, — тихо произнесла Ханайоме. — Я… Я не успею. Мне, судя по всему, вообще немного осталось.  — Не говори так! Ты же слышала, что сказал врач: тебе еще год жить! Но Хана лишь обреченно вздохнула и покачала головой, укладываясь на спину. Она мурлыкнула что-то про то, что хочет спать, и плотно накрылась покрывалом. Наруко, решив не тревожить ее, тоже прилег. Но уснуть ему удавалось едва ли: он то и дело просыпался, как от кошмара, и снова убаюкивал себя. Вот завтра-то он точно сообщит номер Тадокоро своему лечащему врачу… Сквозь тревожный сон он услышал, как кушетку напротив него повезли в реанимацию.

***

Тадокоро заходил в больницу, судорожно стирая со лба пот белым платком с какой-то вышивкой. Ему было невыносимо жарко в этот весенний день: и дернул же его черт надеть пальто! А еще он нервничал и боялся. Что случилось с Ханайоме? Почему его не пустили в больницу вместе с ней? Джин еле-еле дождался сегодняшнего вечера, чтобы, наконец, попасть сюда и все разузнать. До ресепшена он не просто шел — бежал, семеня ногами и не оглядываясь на остальных людей, сидящих в ожидании на стульях.  — Здравствуйте, вам кого? — вежливо спросила слегка напуганная дежурная медсестра. На фоне Тадокоро она выглядела дюймовочкой со своим маленьким телефончиком в аккуратных ручках с филигранным маникюром. Неловко переминаясь с ноги на ногу, Джин пытался вспомнить фамилию своей невесты. Не выходило. А говорила ли она ее вообще? Решив не мешкать ни секунды более, он обронил:  — К вам позавчера на неотложке привезли девушку. Я хотел навестить ее вчера, но меня срочно вызвали на работу. Могу я навестить ее сейчас? Имя «Ханайоме», — он искренне надеялся, что этого будет достаточно. Кивая, медсестра уже набирала на телефоне какой-то номер. Робко произнеся «ожидайте», она снова занялась своими делами, перебирая какие-то бумаги. Уже через две минуты спокойным размеренным шагом к нему подошел высокий худощавый мужчина в белом халате.  — Здравствуйте. Я — лечащий врач вашей невесты, Камуи Хината. К сожалению, у меня для вас только печальные новости. Я хотел бы, чтобы мы с вами присели. Доктор Камуи провел Тадокоро к ближайшим стульям, и они устроились на них. Пальто уже не просто жарило — душило. Он чувствовал, как эта бесполезная тряпка сдавливает его, мешая дышать. Поспешно скинув с себя верхнюю одежду, Тадокоро обратил внимание на врача, который терпеливо ждал посетителя.  — Ваша невеста скончалась вчера в обед в реанимации. Хотим отметить, что предприняли все возможное для поддержания стабильного состояния пациентки, — где-то после этих слов Джин перестал слушать щебетания доктора, застыв на месте, как статуя. Он готов был поклясться, что только что увидел перед своими глазами лицо улыбающейся и счастливой Ханы, которая всегда ждала его на ужин и готова была стерпеть все его причуды. Он не мог поверить в слова врача, который продолжал нести что-то про соулмейтов и про длительное неутешительное состояние организма Ханайоме. Он был в шоке. Он был раздавлен.  — Пожалуй, вас стоит оставить наедине с собой. Мы уже связались с родственниками девушки, в скором времени ее тело будет предоставлено им для похоронного ритуала. Всего доброго. После этого он удалился, оставив Тадокоро в гордом одиночестве. Скрючившись, Джин взялся обеими руками за лоб и попытался утихомирить собственные мысли, стараясь не плакать как можно дольше. Он потерял её, потерял. Своими же руками разбил ту надежность, которую выстраивал потом и кровью. В его жизни больше не останется ничего, только голая пустота. Шло время, люди вокруг приходили и уходили, а Тадокоро все не мог найти в себе силы просто встать. Его как будто прокрутили через мясорубку и выплюнули. Ему даже показалось, что ему впору самому ложиться в эту чертову больницу. Вдруг, посреди абсолютной тишины в глубине коридора послышался стук. Джин невольно одернулся, подняв голову и решив отвлечься на источник этого шума. Вскоре из коридора показался Шокичи: потрепанный, унылый, топающий в приёмную на костылях.  — Ну привет, старик, — осипшим низким голосом бросил он.  — Фасолина! Ты какого хера здесь забыл?! — рявкнул Тадокоро, ухватившись за ту малую крупицу, которая могла бы помочь ему прийти в чувство.  — Услышал, что ты здесь. Скоро сюда подойдет мой врач, нам надо поговорить. Наруко медленно приковылял к нему и попытался сесть на стул своими усилиями, но у него не выходило; Тадокоро тут же засуетился, решив помочь мальчишке, и уже через мгновение они оба сидели на своих местах.  — Теперь ты не будешь отвергать своего соулмейта? — едко спросил Шокичи, с обидой взглянув на него. Джину вдруг стало стыдно.  — Хана лишилась своего соулмейта еще в старшей школе. И все эти годы жила абсолютно без него, медленно, но верно загибаясь. А ты даже не замечал этого. Дурень ты, старикан, — Наруко вжал голову в плечи, и его слова заставили Тадокоро отвернуться. — Он был ее сводным братом, но все думали, что он — родной. Издевались над ними. Ну, знаешь, инцест не шибко принимается нашим обществом. Так что наш с тобой вариант еще ничего, — Шокичи горько усмехнулся, перебирая в руках костыли. Джин слабо кивнул. Теперь он ясно понял, что вместо родителей все это время Ханайоме просто ходила в больницу — залечивать раны. Каким же невнимательным дураком он был!  — Она сказала, чтобы я берег тебя, сказала, что ты хороший человек. И что я хороший человек. Она думала, что это из-за нее я тут… Сижу, загибаюсь. Вот. Тадокоро скрипнул зубами. Ему стало невыносимо отвратительно, хотелось найти хоть что-нибудь хорошее, чтобы успокоиться. И Наруко был тут — вот он, на расстоянии вытянутой руки; но ему было неловко обнимать рыжего парня, он боялся окружающих. Общественное порицание все еще имело для него значение, и Джину было тяжело сломать эту стену. Поэтому этим занялся Наруко. Откинув костыли в сторону, он буквально прыгнул к нему на шею, обнимая так крепко, как может. Тадокоро показалось, что еще чуть-чуть, и он не сможет дышать. Наруко тыкался носом в его плечо и шею, вскоре Джин почувствовал, что мальчишка плачет. Его теплые слезы стекали по грубой запотевшей коже и плыли за ворот, даря не самые приятные ощущения. Послав все к черту, Джин просто обнял Наруко в ответ, прижимая к себе тощее слабое тело.  — Так это вы — соулмейт Шокичи Наруко? — их идиллию прервал голос врача. Как долго он здесь стоял — не знали они оба. Раскрасневшийся Наруко тут же начал подбирать с пола свои костыли, укладывая их обратно на колени. Тадокоро, уставившись на врача, медленно кивнул.  — У Шокичи наблюдается очень серьезная дистрофия мышц, в частности, мышц ног, но она нестабильна и медленно прогрессирует. Если вы поспособствуете лечению, то уже через несколько месяцев он сможет встать на ноги и свободно ходить. Вы согласны? Джин вдруг завис: что? Дистрофия мышц? Это то, что происходит с людьми без соулмейтов? Стало быть, это и с ним может произойти? И что будет, если отказаться? Он еще и Наруко потеряет? Вопросы тормозили мыслительный процесс, и Джин некоторое время не мог дать вразумительного ответа. Он увидел, как Шокичи смотрит на него: с надеждой, раздражением и такой своеобразной любовью, которую ему может дать только один этот рыжий сопляк.  — Да, конечно, я согласен, — еще одной смерти близкого человека он ну уж точно не переживет. — Что от меня требуется?