Decipimur specie recti

Гермиона судорожно вцепилась в руки Драко, с ужасом осознавая, что не может вдохнуть. Дезориентированный со сна парень не сразу сообразил, что происходит, и потянулся за палочкой. В свете люмоса он увидел перекошенное лицо, посиневшие губы и область вокруг. Девушка ловила ртом воздух, но тот будто застревал и не желал поступать глубже, легкие отказывались расширяться и наполняться живительным кислородом. Тысячная доля охваченного ужасом разума Драко выбралась из пут паники, почти не сознавая своих действий, он взмахнул палочкой и пробормотал: «Анапнео». Шумный судорожный вдох, резкий выдох, снова вдох, и Гермиона задышала. Ее била крупная дрожь, она не могла выдавить из себя ничего кроме хрипа, но синева постепенно начала сползать с окологубного пространства, а затем и с губ. Не разжимая объятий и не отводя взгляда от лица девушки, боясь упустить малейший признак ухудшения, Малфой позвал Приси и попросил принести набор лечебных зелий. Нашел успокоительное, разжал сведенные зубы Гермионы и, массируя шею, медленно и аккуратно влил содержимое пузырька ей в рот. После успокоительного настала очередь укрепляющего. Убедившись, что рецидива не предвидится, он подвинулся к изголовью кровати, оперся спиной на подушки, поудобнее перехватил свою ношу и стал покачивать на руках. Прошло какое-то неопределенное количество времени – может, час, а может, минут десять, сведенные мышцы расслабились и Гермиона заговорила: – Мне приснилось, что я умерла. Просто перестала быть. Вокруг даже не темнота, а такое… всеобъемлющее ничто, и меня нет, я не думаю, я не дышу – мне не нужно. Меня. Просто. Нет. – Она снова крупно задрожала, и Малфой теснее прижал ее к себе. – Драко, что, если так и произойдет? – прошептала на грани слышимости. – Не произойдет, – уверенно сказал тот, хотя совершенно не чувствовал уверенности. Инцидент напугал его до чертиков, но он просто не имел права показать это. – Я пыталась вырваться из ничто, – продолжила Гермиона тихо, – оно вроде бы и не затягивало, но и не отпускало, оно было везде, и… будто выплеснулось со мной из сна в явь, а может, это и не было сном. Я поняла, что не могу дышать, потому что… не должна дышать. Это трудно объяснить. Я ЗНАЛА, что не должна. Драко молчал, не понимая, что ответить. Любые слова казались банальными и неуместными. Бережно придерживая Гермиону, он сполз по подушкам ниже, уложил ее лицом к себе, целомудренно поцеловал в лоб и предложил попробовать уснуть, но она потянулась к его губам и требовательно поцеловала, запуская все еще подрагивающие руки ему в волосы, прижимаясь плотнее. Малфой сильно сомневался в собственных возможностях после пережитого стресса, да и ее состояние не располагало… Почувствовав его неуверенность, она зашептала в ухо: – Пожалуйста, я хочу почувствовать, что живая. Зря он сомневался в себе, тихий шепот и хрупкое тело, доверчиво льнущее к нему, почти мгновенно разбудили его желание. Наверно, он никогда не был так бережно нежен с ней. Нежность зародилась теплым шаром в груди. Шар разрастался и становился горячее, от него покалывало пальцы, щипало в глазах и носу, он давал команду каждому нерву проникнуться и проникнуть и рос, рос, пока не поглотил их обоих. Гермиона проснулась первой и, лежа у Драко за спиной, любуясь его алебастровой кожей и точеными мышцами, остро осознала, что не хочет забывать, что лучше она будет умирать от чувства вины всякий раз, когда заглянет в глаза Гарри, чем потеряет память об этих днях. Воспоминания о невероятной нежности Драко царапали что-то такое, о наличии чего у себя Гермиона и не подозревала до недавнего времени. Он полностью передал ей бразды правления этой ночью, позволил использовать себя, как ей нужно, прислушивался к ее телу и реализовывал ее желания раньше, чем она успевала оформить их в голове. И эта окутывающая коконом нежность! После такого ее сон уже не казался мрачным предзнаменованием, проекцией неизбежного конца, а последовавшее апноэ воспринималось банальной частью панической атаки. А может быть, дело было всего лишь в том, что прагматиком гораздо проще быть при свете дня, чем в зыбких тенях ночи. Она провела рукой по шее и плечу Малфоя, затем снова положила руку на шею. Он заворочался. – Драко, – позвала тихонько, – Драко, дай мне слово! Он перевернулся к ней лицом, посмотрел на нее заспанными глазами, но, увидев ее ясный решительный взгляд, усилием сбросил с себя сонливость. – Дай слово, что не применишь ко мне обливиэйт, если я тебя не попрошу. Она боялась дискуссии на эту тему, а еще больше, что он попробует обратить сказанное ею в шутку, но Драко просто кивнул, и лицо его оставалось при этом совершенно серьезным. – Конечно. И мысли не было делать что-то такое против твоей воли. Он не стал рассказывать, что сам решил забыть. Осознал, что загнал себя в ловушку, осознал, что не сможет наблюдать за безоблачным счастьем Грейнджер и Поттера, зная, как сладко она стонет, когда он, Драко, входит в нее, как выдыхает его имя, когда он прикасается губами к ее коже, как легко воспламеняется эта кожа от его ласк, зная, как уютно она умеет сворачиваться клубочком на груди и восхищенно заглядывать в глаза, слушая любой его бред, как ее запах проникает в легкие и заполняет собой весь мир – фрезия, вербена и что-то уникальное, что-то теплое, как она сама. Собственно, когда предложил кратковременную связь, Драко не раздумывал о последствиях, впервые в жизни сделал что-то импульсивно, в глубине души надеясь, что она просто не сможет его бросить. И ведь знал же, что правильная до последней клеточки Гермиона не оставит Поттера, а все равно на что-то надеялся. Дурак. Потом он испугался. Испугался, понимая, что их отношения сразу же стали слишком важными, слишком сильными, шут его знает почему – из-за круга Шервуда или потому что они – это они. Он предпочитал верить во второе. Драко испугался, когда понял, что не может контролировать собственные порывы. Но он не был бы слизеринцем, если б не заметил, что именно это делает бывшую гриффиндорку уязвимой перед ним, и позволил себе потерять контроль – раз, затем второй, затем третий, открывался ей все больше и больше, и кажется, уже не мог остановиться. Теперь она хочет жить с этой памятью? Каждый день пересекаясь с ним? Наивная дурочка считает это возможным? Днем она вернулась к воплощению своего заброшенного плана – упражнялась в магии, что давалось ей значительно лучше, чем вначале, ходила, бегала, делала какие-то смешные упражнения, компенсируя целеустремленностью технику. Драко старался не выпускать ее из виду, но она явно себя чувствовала неплохо. Потом они болтали, они гуляли в саду, вели себя как любая другая нормальная пара. Грейнджер не смогла сдержать своего любопытства и спросила про Нарциссу – про нее давно не было ничего слышно, да и за все время их общения Драко ни разу не упомянул мать. Малфой нехотя поведал, что после войны та словно закрылась, ни единого проявления любви к сыну, взаимодействия точно по протоколу. После освобождения и до выпускного он видел ее всего несколько раз, на выпускной Нарцисса явилась, ровным лишенным эмоций голосом сказала, что хочет, чтоб он был счастлив во что бы то ни стало, и поставила перед фактом, что уезжает во Францию. Пишет вежливые, ничего не значащие письма, присылает подарки на праздники. Вот и вся материнская любовь. – Может, она понимает, что ассоциируется у тебя с тем временем, которое ты так отчаянно пытаешься выкинуть из памяти? Что тебе тяжело видеть ее? – предположила Гермиона. – Грейнджер, ты во всех хочешь видеть только лучшее, – усмехнулся в ответ. – Или это тебе больше нравится быть маленьким обиженным мальчиком. Драко раздраженно передернул плечами. – Она таким образом заботится о твоем благополучии. Она любит тебя, не может не любить, она ради тебя солгала Волдеморту! Иногда, чтобы защитить близких, мы делаем не совсем то, чего хотим сами. Я это точно знаю. – Разговор ни о чем, – сухо закрыл он тему. Под конец этого же дня их уютный тет-а-тет был разбит внезапным визитом. Они сидели на разных сторонах дивана и читали каждый свою книгу, когда загудел камин. – Ба, кого я вижу, – раздалось с его стороны. – Пэнси, – Малфой вежливо улыбнулся подруге и бывшей девушке, Гермиона настороженно кивнула, стараясь не выдавать ничем своей неприязни. – Я же сказала, что ты поблагодаришь меня за мой отказ, – Паркинсон изогнула изящную бровь и улыбнулась с ехидцей. – Это не то… – начала Гермиона, но бывшая однокурсница остановила ее жестом. – Прекрати, Грейнджер, ты не видишь себя со стороны. Гермиона поймала себя на том, что инстинктивно придвинулась к Драко, а тот подался вперед, будто поставил себя барьером между нею и Паркинсон. – Если вы намерены держать это в тайне, не беспокойтесь. Я пришла сказать, что уезжаю. Драко, буду в Париже. Что-то передать Нарциссе? – Нет, – он поджал губы, но, скользнув взглядом по Гермионе, решительно выдохнул и выдавил из себя: – Передай, что я ее люблю. Гермиона спрятала улыбку, Паркинсон почти удалось скрыть удивление. – Ладно, не буду вам мешать. Малфой размышлял. Вот он шанс привести в исполнение то, что он задумал. Ну же. Решайся! – Пэнс, можно тебя на минуту. Он встал и жестом пригласил Паркинсон за собой в соседнюю комнату, стараясь не смотреть в глаза Гермионе, сделавшейся внезапно очень подозрительной. – Я никого кроме тебя не могу об этом попросить, – начал сбивчиво, – слушай, все, что здесь происходит, закончится через несколько дней. Она вернется к Поттеру. Мы договорились, что я наложу на нее обливиэйт. Если она захочет, конечно. А она захочет, невозможно будет с этим жить. Когда она забудет, я солью воспоминания, Пэнс, и попрошу тебя о том же. Пожалуйста, помоги мне забыть. – Нет. – Пэнс! – Нет, просто поверь мне, что это не понадобится. – Если бы… Она не бросит Поттера. Ты ее не знаешь. – Не бросит, будет дурой. Но я вижу между вами просто… – она сделала неопределенный жест и решила на этом многоточии завершить разговор, сухо попрощалась и исчезла в зеленом пламени. Малфой вернулся в комнату раздосадованный. – Она все это время имела сюда доступ? Драко уже и забыл, что голос Грейнджер может наполняться такой холодной яростью. – Я не думал об этом. Честно. – Она могла застать что-то гораздо менее невинное… – Но не застала ведь. – Нам повезло, нельзя быть таким… – Ты ревнуешь! – поддразнил Малфой. – Что? Нет! – Да! Ты ревнуешь! – Прекрати! Лучше скажи, зачем ты с ней… уединялся. – Признай, что ревнуешь, тогда скажу. – Хорошо, да, ревную! Доволен? Вообще-то он не был доволен, он рассчитывал, что гордость не позволит ей признать очевидного, и его маленькое фиаско останется с ним и только с ним. – Ладно, – выдохнул, – я просил, чтоб она на меня наложила обливиэйт после того, как… ты забудешь, и я солью воспоминания об этих днях в омут. – Но… – Я уверен, что не смогу жить с памятью о… нашем романе и смотреть на твое счастье с Поттером. – Я же говорила тебе, что не хочу забывать. – Ты сможешь с этим жить? – Не знаю, но я не хочу забывать… – упрямо пробормотала она. Кажется, его надежда в этот момент не просто подняла голову, а расправила крылья. Нет, Драко был почти на все сто процентов уверен, что их с Грейнджер отношения не закончатся с обливиэйтом. Если бы после этого им не пришлось больше пересекаться, тогда – да, тогда шанс был бы, но связь предполагает постоянный контакт, и рано или поздно их снова швырнет в объятия друг другу. Жест, контакт тел, интонация, запах – что-то да сработает катализатором и разблокирует память. А потом… Что будет потом, он не хотел задумываться, просто верил, что все будет хорошо. И вот она второй раз за день говорит, что не хочет забывать. Малфой был реалистом. Он понимал, что при таком раскладе они попросту не смогут расстаться. По крайней мере, надеялся на это. – Грейнджер, я сам не верю, что это говорю, я ненавижу себя, не представляешь как, но… слушай… не бросай меня. Я согласен быть вторым, будь с Поттером, хрен с ним. Но не оставляй меня. Ее брови взметнулись так высоко, что полностью скрылись под волосами. – Ты предлагаешь… Нет, Драко. Я не имею права так поступить с тобой, и я не смогу обманывать Гарри. А если рассказать ему, он просто сделает вывод, что я его обманула, и порвет отношения. И будет прав. Потому что я… поступаю плохо. Гарри разочаруется в людях окончательно. Я не знаю, что с ним будет. Ты не представляешь, какой он. Мне иногда кажется, что он ходит по самой кромке. Просто задумайся, каково это – узнать, что тебя семнадцать лет растили на убой, что человек, которого ты считал своим наставником, использовал тебя! Драко невесело хмыкнул, но промолчал. – Последние люди, кому он доверяет, – я и Рон. А я предаю его доверие прямо сейчас. – Мне напомнить, что доверяет тебе он с оглядкой? Ты уже забыла, чем он напичкал твою комнату? – Я все помню. Это максимум его доверия. – Вы взяли паузу в отношениях. Прямо сейчас ты – свободная женщина, ты никого не предаешь и не обманываешь, просто используешь… – Ты ведь понимаешь, что это семантика? Мы можем лицемерно искать мне оправдания и подбирать эвфемизмы для обозначения моих действий, но это не отменит сути – я знаю, что поступаю нечестно по отношению к нему. – Поступи с ним честно, расскажи обо всем, будь со мной, а его подберет Уизлетта. Не для этого ли она все это нагородила? – Ты не услышал меня? Ее нет в списке тех, кому он доверяет. Не знаю, что у них произошло, я никогда не спрашивала про подробности… – Знаешь, ты не построишь здоровых отношений с Поттером, если оставишь себе память о том, что происходит между нами, – перебил ее Малфой, сам удивляясь, что озвучивает это. Сначала он хотел оставить эту мысль себе, добавить в свою богатую коллекцию аргументов в пользу того, что она не сможет вернуться к шрамоголовому и останется с ним, но почему-то решил поделиться. – Ты будешь мучиться чувством вины и тем, что хранишь от него секрет. А главное – будешь наверняка знать, что доверяет он тебе зря. Нет, он не хотел быть резким, но Гермиона дернулась от его слов, как от пощечины, и подняла на него усталые, почти больные глаза. Малфой не сказал ей ничего, о чем она не думала сама. Разве что облек в слова ее несформированные мысли. – Давай не будем о будущем, пожалуйста. Никаких планов. Только настоящее. У нас есть еще немного времени. А время продолжало утекать из клепсидры их десяти-четырнадцати дней.