Золото на голубом

— Привет, Рей. Если бы Аннабель не была уверена, что эти слова произнесла она сама, то ни за что бы не поверила: настолько спокойно и безразлично звучит ее голос. — Привет, красавица! Андрей Крам совершенно не похож на своего легендарного отца, которого весь мир знает по многократно растиражированным изображениям на спортивных флагах, футболках, мантиях и прочей сувенирной продукции. Виктор Крам даже в молодости отличался основательностью и какой-то животной брутальностью, а сын… Сын был высоким, можно сказать, длинным, тощим, будто сухая макаронина, брил налысо свой идеальной формы череп и умел, когда надо, улыбаться совершенно ослепительной улыбкой. И глаза… Глаза у него были… Как осколки полуденного неба. Она не могла подобрать другого сравнения, как ни старалась. Впрочем, почему – были? Они и сейчас… Только вот там, в прошлом, эти глаза смотрели на нее, словно она и являлась той самой альфой и омегой его бытия. Давно. Очень давно. Подать руку. Не вздрогнуть, когда ладони касается такая знакомая сухая и горячая ладонь. Спокойно кивнув, ответить на крепкое рукопожатие. Там, в прошлом, они договорились считать, что ничего не было. Иначе одному из них пришлось бы отказаться от работы в Корпусе. Так что – ничего не было. Правда, напряжение, повисшее между ними в магически очищенном воздухе шатра, ничего не желает знать ни о каких договоренностях. Оно такое густое, что его можно есть ложками, как мед, и такое горькое, что от него сводит скулы и перехватывает дыхание. — Что скажешь? – переходит прямо к делу Андрей, мгновенно оставив позади проходной период приветствий и легкого флирта. Оба смотрят сначала на дракона, потом – друг на друга. Аннабель кажется, что их взгляды звенят, скрещиваясь, точно гибкие толедские клинки. — Мне не приходилось с таким сталкиваться. Но все бывает в первый раз, — пожимает плечами Анни. Все бывает в первый раз. Но она не собирается сейчас об этом думать. Потом. Когда-нибудь. Сзади неслышно подходит забытый за всеми этими внутренними драмами Чарли и просто кладет руку ей на плечо. Сразу становится легче дышать. — Это не первая жертва? — Нет. Рей нервно потирает свои большие ладони, хрустит суставами сплетенных в замок пальцев (она ненавидит этот звук!), тяжело вздыхает. — Пятая. Причем всех пятерых нашли на довольно большом расстоянии друг от друга. Сама знаешь: драконы — не слишком общительные существа. Они тщательно охраняют границы своих владений от чужаков и стараются свести контакты с себе подобными к минимуму. Так что мы понятия не имеем, где находится источник этой заразы. — Остальные четверо? — Умерли. Рей трет виски и снова хрустит пальцами. Анни едва сдерживается, чтобы не рявкнуть на него во весь свой драконий рявк, но все-таки проглатывает негодование: она только что приехала – и то нервы ни к черту, а они здесь уже третью неделю. В прежние времена Аннабель обязательно подошла бы сзади, приподнялась на цыпочки, обняла за плечи, коснулась губами основания шеи, там, где от нее чуть-чуть отходит промокший от пота воротничок застиранной зеленой рубашки. Когда-то давно. — Я завтра поговорю с драконами. — Это опасно. Раньше он бы бешено сверкал своими невозможными глазищами, не пускал, доказывал, убеждал. Сейчас… — Я знаю. Но за почти три недели, прошедшие с момента обнаружения первого заболевшего… — («Трупа», — подсказывает сзади Чарли). — …трупа, вы не смогли сделать совсем ничего. Думаю, на вас работают лучшие магические вирусологи мира и лучшие специалисты по Темным заклятиям… — Рей кивает. — И они до сих пор ничего не нашли. А это значит, будут еще жертвы. — Сегодня принесли драконенка, — тихо говорит Рей и обреченно опускает свои пушистые соломенные ресницы. – Начальная стадия. Да, ты права. Ей кажется, или пальцы Чарли на плече сжимаются чуть сильнее? Надеялся, что Рей скажет «нет»? Хитрый лис Чарли… — Значит, завтра с утра, — кивает Крам, словно в миг отбросив все сомнения и колебания. Это качество ей всегда ужасно в нем нравилось: способность думать в первую очередь о деле, а потом уже обо всем остальном. Способность отбросить эмоции и, если надо, идти напролом. Он этим почему-то напоминал ей Гарри. Может быть, потому она и… — У тебя есть карта? — Сейчас выдам, — отвечает за нее Чарли. – Пойдем, Анни. Стараясь сохранять максимум спокойствия и не сорваться на постыдный бег, она небрежно машет Рею рукой и покидает шатер. Подальше от разлагающегося заживо дракона. Подальше от страшного призрака смерти. Подальше от страшного призрака прошлого. От Рея. Особенно – от Рея. И, кажется, от себя. Точно. От себя. На улице – ни следа заката. Огромные мохнатые звезды висят так низко, что, кажется, их можно пощекотать рукой, будто лунных шмелей, если не боишься, что они вдруг ужалят. Аннабель рада темноте. В темноте не надо объяснять проницательному Чарли, почему в глазах блестит нечто, подозрительно похожее на слезы. Разумеется, она не плачет, нет! Еще чего не хватало! Просто похоже. Маленькие лунные шмели поют тихую песенку, едва подрагивая в густом теплом воздухе, своим дыханием осушая призрак дурацкой соленой влаги на ее щеках. Никаких слез. И никакой дурацкой тяжести на сердце. Когда они возвращаются в палатку Чарли, от слабости не остается и следа: Анни собранна, доброжелательна и спокойна и ресницы ее не дрожат. — Вот карта, — говорит Чарли, как ни в чем не бывало. – Чай сделать? — Кофе, если можно. — На ночь? – кажется, он и в самом деле тревожится. – Будешь маяться бессонницей. — Ча-а-арли! – насмешливо тянет Аннабель. – Ты становишься похож на тетю Молли. С тетей Молли она знакома не понаслышке: все детство Аннабель та с завидным постоянством совершала набеги на драконий заповедник к одному из старших сыновей в поисках поддержки и утешения. Заодно прилетало и всем тем, кто, на свою беду, оказался в зоне действия торнадо по имени Молли Уизли. «Поймать, накормить, обогреть!» — было ее девизом. Даже если кто-то, скажем, не хотел, чтобы его ловили, кормили и грели. Пару раз и Аннабель попадалась в ловушку безудержной любви тети Молли к ближнему. И это были не самые лучшие воспоминания ее жизни. Так что она знала, о чем говорила. — Ладно. Взрослая уже девочка, — фыркает Чарли и достает откуда-то керамическую турку. Кофе он варит совершенно обалденный. Где бы Чарли ни жил, если в этой стране принято варить кофе, то он освоит местный рецепт и даже слегка усовершенствует его. Он варит кофе по-турецки, кофе по-венски, кофе по-гречески и даже кофе по-ирландски. Единственный вариант, отвергнутый им с негодованием, это кофе по-американски. Чарли уверяет, что большей бурды он не пробовал даже в маггловской придорожной кафешке для дальнобойщиков. А сегодня он варит кофе по-мексикански. По палатке плывет запах гвоздики и корицы, смешиваясь с запахами кофе и шоколада. — И совсем чуть-чуть перца «чили», — говорит Чарли. – И никакого колдовства! На освобожденном от бумаг краешке стола появляются разноцветные керамические мисочки с орехами, засахаренными фруктами и поломанной на неровные куски толстой плиткой местного шоколада. («Тоже с «чили», — смеется Чарли. – Здесь повсюду «чили», привыкай!») А за кофе, по мнению Аннабель, не стыдно продать душу. Кому угодно! Тому, кто возьмет. После кофе они погружаются в изучение карт. Чарли, словно дирижёр маггловского симфонического оркестра, взмахами своей волшебной палочки вызывает из небытия подробности рельефа, места обитания пернатых драконов, подробную схему магического поля… В какой-то момент Аннабель ловит себя на том, что давно не слышит, о чем говорит Чарли, только, будто завороженная, следит за движениями его рук над магической картой Сьерра-Мадре. — Эй! Ребенок! Ты уже совсем спишь! — Извини, — моргает она, прогоняя внезапное наваждение. – Смена часовых поясов и прочая хрень. Четверная — чтоб ей! — аппарация. Даже твой волшебный кофе не берет. Пора спать. Все остальное завтра, на местности. — Пойдем, провожу, — Чарли несколькими взмахами волшебной палочки ликвидирует последствия их полуночных посиделок и выходит следом за Аннабель в ночную прохладу. — Тут недалеко, не заблудишься. — Заблужусь? Я? – Аннабель выдает папенькину фирменную фишку с вздергиванием вверх одной брови. Чарли хихикает: должно быть, получилось похоже. — Прости, родная. Иногда я забываю, насколько ты крута. Старческий склероз. — Чарли! Не смешно. Ты на себя в зеркало давно смотрел? Так, перекидываясь почти ничего не значащими фразами, они доходят до небольшой палатки Аннабель, чтобы сказать друг другу: «Спокойной ночи!» — и расстаться до утра. Почему-то Анни кажется, будто Чарли хочет добавить к их разговору что-то еще, но он просто хлопает ее по плечу – и уходит прочь. Показалось. Ну, теперь – всё. Всё-всё. День был просто бесконечный. Так что… Спа-а-а-ать! Ну да. Словно кого-то интересует твое мнение на этот счет! Вот скажите, люди добрые: разве это справедливо? Весь бесконечный вечер ты буквально валишься с ног, глаза закрываются сами собой, руки-ноги теряют способность к скоординированным движениям, голова – точно залита расплавленным чугуном, который угрожающе булькает внутри твоего черепа при малейшем повороте или наклоне… Но стоит тебе донести проклятую голову до вожделенной подушки – и конец. Сна ни в одном глазу. Оставшиеся до конца ночи жалкие часы ты, будто сова, таращишь в потолок палатки бессонные зрачки, не можешь приткнуть на враз ставшей жесткой и неудобной походной койке свои мослы и изо всех сил гонишь прочь навязчивые мысли, которые – экая неожиданность-то! – ни за что не желают исчезать. Тут как раз пригодилось бы Зелье сна без сновидений — да вот беда! — на драконов оно не действует. И на драконов, которые прикидываются людьми, не действует тоже. Даже Северус, при всех его несомненных зельеварческих талантах, так и не смог решить эту заковыристую задачку. Гарри однажды признался, что в такие беспросветные ночи считает драконов: «Раз – дракон, два – дракон, три – дракон… сто двадцать пять драконов – это уже целое драконье стадо…» Драконы, можно сказать, почти помогли: перед рассветом Аннабель все-таки засыпает, хотя до звонка мерзкоголосого маггловского будильника осталось каких-то жалких сорок минут. Сон… Опушка Запретного леса. Сумерки. Тот самый час, когда день еще не до конца уступил ночи, цепляясь паучьими лапками теней за верхушки деревьев, за шпили Хогвартса, за вялую щетинку осенней травы под ногами, за шорох листьев, за теплый вздох вечернего ветра у щеки… За чей-то неожиданно нежный поцелуй куда-то в уголок губ. — Ты… ты… — прерывистый шепот, руки, скользящие по плечам – вниз, к запястьям, пальцы, касающиеся груди: сначала осторожно, как будто спрашивая: «Можно?», а затем – все более уверенно, заставляя тихонечко, почти ненавидя себя за эту слабость, стонать и выгибаться навстречу… — Ты… ты… — горячий рот, прижимающийся к губам, чужой язык, осторожно проникающий внутрь, ласкающий, соблазняющий, присваивающий, нетерпеливый… Медленно разгорающийся огонек где-то в районе солнечного сплетения… Жар, растекающийся волнами по всему телу… — Ты… ты… — словно и нет других слов на свете, словно сам мир шепчет, выдыхает, вдыхает в тебя это пронзительное «ты… ты…» — Ты… Чудовище! Чудовище!