Золото на голубом

Кто это так жалобно скулит? Нет, нет! Это не я! Это кто-то другой!.. «Чудовище! Чудовище!» Чудовища не умеют плакать, на то они и чудовища. Монстры. Уроды. Выродки. Проснись! Проснись! Проснись! Бывают кошмары, от которых самостоятельно не очнуться ни за какие пряники мира. Можно сколько угодно твердить себе: «Это сон! Всего лишь сон!» А в ушах будет отдаваться пронзительным медным колоколом: «Чудовище! Чудовище!» И сквозь издевательски стонущее эхо – вдруг, внезапно – такой родной, упоительно взаправдашний звук. Какая тупая сволочь, чуждая чувству прекрасного, осмелилась обозвать этот чудесный, волшебный, очаровательнейший будильничек ругательным словом «мерзкоголосый»?! Памятник – будильнику! Величиной с дом! Нет, с гору! Прямо сейчас! Одним взмахом волшебной палочки! Аннабель стремительно взлетает с проклятой койки. Бежит от нее, словно приговоренный к поцелую дементора, в последний момент получивший полную амнистию, от серой громады Азкабана. Душ! Душ! Хвала Мерлину за магические палатки со всеми удобствами! Хотя, кажется, она сейчас и простым Агуаменти не побрезговала бы. Ледяная вода (чем холодней, тем лучше) смывает с горячей липкой кожи остатки сна, приводит в чувство, дает возможность наконец вдохнуть полной грудью. (Покрываясь целыми стадами колючих мурашек, синея и даже слегка лиловея, лязгая от холода зубами и трясясь, как осиновый лист под промозглым осенним дождем – снова ощутить себя восхитительно-живой и до глубины души насладиться мгновением.) — Анни! Кофе будешь? Явление Чарли под стенами палатки с дымящейся кружкой того-самого-кофе в руках равносильно явлению самого божественного Кетцалькоатля на вершине пирамиды перед толпами павших ниц смертных. Аннабель тоже готова пасть ниц и пропеть благодарственную молитву. Вот только для начала надо высушиться и хотя бы слегка согреться. А на что нам, молодым и красивым волшебницам, высушивающие и согревающие чары? Вот именно. Из палатки навстречу Чарли Аннабель выходит, намертво изгнав из своей памяти остатки кошмара, а из тела — пронзительный холод. — Скверно выглядишь. Бессонница? Упс! — С чего ты взял? Спала как младенец. — Сразу видно, что ты никогда не имела дела с младенцами, — ухмыляется отвратительно свежий, точно классическая майская роза, Чарли. – Ночами они предпочитают пронзительно вопить, лишая сна не только себя, но и всех окружающих. Спроси хоть Поттера. А у тебя, между прочим, синяки под глазами просто неприличные. Мордред! Какая дура! Одно название, что вроде бы существо женского пола... Кто бы вспомнил, что, помимо высушивающих и согревающих, на свете существуют еще и косметические чары?! — Чарли! Тебе никогда не говорили, что вываливать такую правду на бедную девушку с утра пораньше – дурной тон? Девушка может и не пережить. — Девушка может и не пережить, а ты – переживешь. (Ну, да, оно и есть, «существо женского пола». Печаль!) Наглый правдолюб (правдоруб!) всовывает ей в руки ту-самую-кружку с тем-самым-кофе, и Анни с тихим стоном блаженства припадает к этому магическому эликсиру жизни. — Только не говори, пожалуйста: «Я же предупреждал!» — Не буду, — мирно соглашается Чарли, — хотя я и предупреждал. Завтракать будешь? Она мотает головой, не в силах оторваться от кофе, который самым настоящим волшебством согревает изнутри ее несчастное тело и нежно-нежно разглаживает лепестки слегка пожухлой души. — Ясно. Перед превращением ты не ешь. Она кивает. Хорошо с Чарли! Хорошо, когда не надо ничего объяснять. — На ужин – побольше мяса? — И соуса «чили». Кофе неожиданно заканчивается, но это не повод грустить: жизнь снова наполняется звуками и светом, а впереди Аннабель ждет полет. Как давно она не выпускала на свет свою драконью ипостась! И как, оказывается, соскучилась по этой своей половинке! Хорошо Гарри и Северусу: для них дракон – всего лишь анимагическая форма, приятный бонус к тому, чтобы быть человеком. Возможность летать, без которой при желании вполне можно обойтись. (Или заменить полетом на метле, — Анни передергивает.) А что делать тому, кто и человек, и дракон – в одном? Кто даже родился драконом? Иногда Анни кажется, что это именно человек – ее анимагическая форма, и что ей надо почаще возвращаться в свое настоящее тело. Не случайно же, в конце концов, из всей их драконьей семейки только она одна может разговаривать с драконами. Впрочем, это лирика. Сколько бы ни намекал Лион, что готов создать с ней крепкую драконью семью (драконы, как известно, однолюбы), но у нее ни разу не возникло желания согласиться. Может, тело Анни и было телом дракона, но сердце в наследство ей досталось вполне человеческое. И влюблялась она, на свою беду, только в людей. А люди… Нет, определенно, это не те мысли, которые способны помочь подняться в небо! — Пойдем? – она возвращает Чарли пустую кружку, борясь с искушением перевернуть ее вверх дном и посмотреть, что судьба напишет на стенках коричневыми шоколадно-кофейными разводами. Когда-то Аннабель Поттер-Снейп была любимицей профессора Флоренса на Прорицаниях. Но это в прошлом. Сегодня она не верит в судьбу. — Тебе ничего не надо взять в палатке? – Чарли ставит кружку на ближайший камень и поясняет: — Заберу на обратном пути. Может быть. — Ничего, — улыбается Аннабель. –Omnia mea mecum porto. Чарли не надо переводить латынь. Он улыбается в ответ: — Тогда – вперед! Утренний рассветный ветерок пробирается под старую мантию, щекочет обнаженное тело, игриво целует внутреннюю поверхность бедра, когда она взбирается вверх по горной тропе. Старая мантия, старые разношенные сандалии – что еще нужно дракону, собравшемуся сбросить свою человеческую шкуру? Действительно: «Все мое ношу с собой». Это вам не анимагия, когда при обратном превращении одежда и прочие ништяки остаются на месте. Это истинное обращение. Только ты – и твоя кожа. Так что и мантию, и сандалии в конце пути придется снять. Дома она и вовсе не заморачивается с одеждой (домашние привыкли и не обращают внимания, когда Анни вылетает на площадку перед шале в своем, так сказать, первозданном человеческом виде, чтобы мгновенно перекинуться в дракона), но здесь лучше отойти подальше от лагеря и скрыться от зорких глаз вездесущих туристов-магглов, для которых их палаточный городок всего лишь очередная стоянка ученых-археологов. Хотя горы – это, по большей части, такое место, где достаточно просто отойти за во-о-он ту скалу, чтобы оказаться вдруг в полном одиночестве. До во-о-он той скалы, кстати, совсем недалеко – пятнадцать минут по извилистой горной тропинке. Аннабель преодолевает ее почти бегом, слыша за спиной тяжелое дыхание Чарли. «Кому-то тоже не полезно пить столько кофе!» — мелькает ехидная мысль, мелькает – и тут же пропадает, потому что, обогнув скалу, Анни вдруг отчетливо, до дрожи, понимает: пришли. На ее взгляд, местным горам не хватает высоты и величия Карпат, на их вершинах почти не видно снега, а на склонах – слишком много зелени, но этот кусок Сьерра-Мадре именно такой, какой требуется для быстрого и комфортного превращения. Скала, площадка перед ней, обрывающаяся вниз самой настоящей пропастью, на дне которой бурлит горная река, а впереди – весь простор утреннего небосвода. — Вещи здесь оставишь? — спрашивает Чарли. – Или мне забрать? Он в курсе особенностей ее превращения, хотя никогда и не присутствовал лично, все-таки это шоу всегда шло под грифом «Только для своих». — Оставь, кому нужно мое тряпье! – смеется она. Перед превращением ее захлестывает какая-то совершенно безудержная, буйная радость, рвущаяся наружу звенящим тысячами серебряных колокольчиков смехом, огнем сияющих глаз, легкими, почти незаметными искорками на коже. Иногда Аннабель кажется, что в такие минуты она могла бы взлететь даже без помощи крыльев. – Мне ведь еще обратно придется идти. Не голой же в самом деле! — Я бы не отказался взглянуть, — хмыкает Чарли, которому тоже передается ее хулиганское настроение. – Встретить? — Что я тебе, звезда местного стриптиза? Обойдешься! Она делает шаг к скале и тянет завязки мантии, потому что ждать больше нет ни человеческих, ни драконьих сил. Внезапно какой-то случайный идиотский камешек выворачивается из-под ноги и летит в пропасть, а она сама едва не летит следом, вовремя остановленная твердой рукой Чарли. Аннабель хочет привычно стряхнуть со своего локтя чужую руку и рявкнуть, что не нуждается ни в чьей опеке, но в это время ловит его взгляд – прямой и какой-то тяжелый – глаза в глаза — и забывает, что хотела сказать. — Просто звезда, — непонятно роняет Чарли без тени улыбки и убирает руку. Что-то в его словах царапает душу едва заметной странностью, но ей совсем не хочется сейчас ничего выяснять – небо поет в ее крови, дракон просится в полет. Она обещает себе разобраться со всем этим когда-нибудь после, потом, когда все закончится, и говорит: — Иди. Он кивает: — До вечера. И скрывается за скалой. В мгновение ока мантия оказывается сброшенной на землю, рядом с ней валяются сандалии, а Аннабель делает вперед всего один шаг – и отпускает себя на свободу. Ей не нужно падать в пропасть, ей не нужно ломать себя, чтобы родиться вновь: тот, кто пришел в этот мир драконом, всегда найдет свое небо – стоит только захотеть. И вот уже на каменной площадке возле скалы, где только что стояла худенькая темноволосая девушка, расправляет черные крылья изящный золотой дракон, чтобы через пару ударов сердца сорваться в полет – легко и естественно, на зависть бескрылому человеку, в восхищенном безмолвии замершему с другой стороны скалы. Небо! Небо! В первые мгновения Анни забывает, зачем она здесь. Она не помнит ни о Чарли, ни об умирающих драконах. Она знать не знает, кто такой Рей и как зовут ее саму. Она наслаждается упругой свежестью ветра, дрожанием неба под крылом и тем абсолютным ощущением свободы, что возносит ее все выше и выше в разряженный утренний воздух, навстречу рыжему лохматому солнцу. В горах солнце врывается в небо, словно пущенный чьей-то умелой рукой квоффл, норовя ослепить тебя, лишить возможности ориентироваться в бескрайней воздушной бездне, вышибить из седла. Только драконы и орлы могут смотреть на солнце, не закрывая глаз. Анни мысленно показывает светилу язык: «Врешь, не возьмешь!», закладывает лихой вираж, кувыркается, точно глупый драконенок-первогодка, несолидно вопит во все свое драконье горло. Кажется, где-то внизу от этих воплей происходит небольшой обвал, но ей плевать! Она больше не человек, она – золотой дракон. Хорошо, что эти бедные горы никогда не узнают, что бывает, когда таким же вот образом слетают с катушек Гарри и Северус! Тогда снежные лавины в горах становятся на какое-то время вполне обыденным явлением, а мирные йети в ужасе прячутся по своим пещерам. Иногда Анни попросту завидует собственным родителям: здорово, должно быть, вот так сходить с ума вместе с тем, кого любишь! Легкая грусть сожаления о том, чего не будет никогда, приглушает сумасшедший хмель небесной эйфории, заставляя вспомнить о цели сегодняшнего полета и отправиться на поиски местных драконов. Аннабель любит знакомиться с драконами, обитающими в других странах. Жизнь в заповеднике, где всякой твари было не только что по паре, а порой и в гораздо больших количествах, приучила ее не бояться внешних или магических отличий своих крылатых собратьев. Как некоторые люди, путешествуя по дальним странам, прежде всего стремятся познакомиться с другими людьми, а не с музеями и археологическими редкостями, чтобы понять, чем тут живут и дышат, так и Аннабель в каждом уголке мира, куда ее забрасывали судьба и беспокойный характер, старалась встретиться с представителями местной драконьей популяции. Кто-то шел на контакт легко, кого-то приходилось долго и упорно обхаживать: делиться добычей на охоте, подсовывать столь любимые драконьим племенем драгоценные камни, привезенные в качестве сувениров, рассказывать сказки ночи напролет, точно какая-нибудь чешуйчатая Шахерезада. Вот кто бы мог подумать, что драконы обожают сказки?! Даже несмотря на то, что в драконьем языке попросту нет слов. Никаких слов. Драконы общаются мыслеобразами. Любой, даже самый примитивный человек формулирует свои мысли словами и предложениями. Драконы же создают картинку. Красота и объем этой картинки зависит от уровня интеллекта каждого конкретного дракона и развитости его воображения. С воображением у Анни всегда все было в порядке. (Ну и с интеллектом, по свидетельствам очевидцев, тоже… недурно.) Так что сказки — не сказки, а огромную библиотеку маггловских книг, собранную родителями, она с удовольствием пустила в дело, «рассказывая истории» драконам. Кстати, и маггловский кинематограф сыграл свою роль: теперь Аннабель управлялась со всякими разными спецэффектами не хуже Питера Джексона. Но бывает время рассказывать сказки, а бывает – копаться в грустной (и даже гнусной) реальности. Она посылает в окружающее пространство картинку-мыслеобраз себя самой, летящей над этими горами. Очень аккуратно, очень вежливо. «Тук-тук, я здесь. Хозяева, вы дома?» На север, на северо-северо-восток, на северо-восток и дальше, пока не замыкается круг. Теперь все обитающие поблизости драконы в курсе, что к ним заявился незнакомец. Точнее — незнакомка. Драконы отлично чувствуют всякие нюансы и тонкости ментальной магии. Если в округе есть кто-то из представителей местного клана, он откликнется. Ух ты! Достаточно быстро! В голове возникает картинка: она сама, летящая где-то близко к линии горизонта. Ничего! Для дракона это не расстояние! Теперь определиться на местности: откуда пришла картинка? Ага, как раз справа от встающего солнца. Значит, нам туда. Мыслеобраз: «Лечу к вам?» С осторожной вопросительной интонацией. «Лети», — вполне доброжелательно. (Картинка: встреча в воздухе двух драконов, золотого и радужного пернатого с крыльями, покрытыми перьями птицы кетцаль. Пернатый дракон – совсем еще молодой, можно сказать, подросток. Любопытный, как все подростки.) Ну что ж! Поговорим! И она устремляется к горизонту. Горизонт, он, как и небо – совсем близко.