Золото на голубом

У молодого дракона, чье имя, записанное на человеческом языке, можно было бы условно перевести как «Маленькая радуга», оказалась довольно большая, по драконьим меркам, семья: вместе с ним в пещере обитают папа и мама, а за ближайшей вершиной — сестра со своим спутником. Им-то после длительного общения и передают Аннабель, точно эстафетную палочку на маггловских спортивных состязаниях. Собственно, этим предметом она себя и чувствует к концу бесконечного дня: палочкой, деревяшкой, поленом. Летающим поленом. Но это лишь вопрос времени. Полено летать не должно. На то, чтобы дотянуть до площадки, где еще утром она оставила вещи, уходят последние силы. Даже хваленое драконье зрение не помогает отличить один крошечный участок ничем не примечательной скалы от другого точно такого же в полной темноте. Но возле этой скалы горит костер. Самый обыкновенный, ни капли не магический костер. (С десяток тонких веточек, пара-тройка сухих пучков травы, одна палка потолще…) Уже почти ничего не соображая, она летит на свет, потому что точно знает, кто подбрасывает веточки в этот костер. И будет подбрасывать, если придется, до самого утра. «А я ведь сказала, что встречать не надо!..» — очень трудно сердиться, когда ты летишь на свет, зажженный для тебя в ночи. Практически невозможно. Грузно, точно летающий бегемот, она плюхается на камень, судорожно бьет крыльями, чуть не смахивая Чарли вместе с его костром в пропасть, едва не впечатывается головой в скалу и почти мгновенно начинает превращаться, справедливо рассудив, что о приличиях подумает как-нибудь в другой раз. Скажем, завтра. Почему-то обратное превращение всегда проходит более болезненно (а может, на этот раз дело еще и в абсолютном упадке сил): золотое драконье тело выгибается дугой, мышцы сводят волны жесточайших судорог, шкура, в буквальном смысле слова, выворачивается наизнанку, крылья с отвратительным хрустом втягиваются куда-то в спину и, кажется, отовсюду стекает липкая жидкость… Красота! А вы, сударь, думали, девица стесняется своей несравненной наготы? Ну… Нагота тоже в наличии. Облитая той самой липкой гадостью гораздо более, чем светом луны. — Агуаменти! Спасибо, Чарли! Большое человеческое спасибо! Вот без всякой иронии. Полотенце! Точнее, огромная махровая простыня, явно трансфигурированная из чего-то попроще, но теплая и – Мерлин и Кетцалькоатль! – абсолютно сухая! Закутавшись в эту чудную простыню от макушки до пяток, Аннабель обходит вставшего ей навстречу Чарли и какое-то время пристально изучает его спину. Даже отводит с этой самой спины рыжие, запылившиеся за день волосы. Ну, ничего особенного. Спина как спина. Рубашка с пятнами пота. — Эй, ты чего? — Да вот, — хриплым после превращения голосом задумчиво тянет Анни. – Смотрю: не прорезались ли у тебя случайно крылья… — Такое древнее драконье проклятье? Типа, кто подсмотрит за твоим превращением, сам превратится в дракона? — Да нет, в ангела… Спасибо. Быстрым, почти неуловимым движением она целует Чарли в скулу, куда-то возле уха, и, улыбаясь, заглядывает ему в глаза. Днем, при солнечном свете, они ярко-голубые, а сейчас – серо-синие, цвета предгрозового неба, в котором пляшут то ли первые всполохи молний, то ли последние язычки догорающего огня. — Я не ангел, — почему-то тоже хрипло говорит Чарли и протягивает ей сверток: — Переоденешься? — Переоденусь, — кивает Аннабель. – Только ты не подглядывай. Он демонстративно зажмуривает глаза: — Не буду. Хотя… Вот чего я там не видел? Вопрос риторический. Вряд ли он произносил свое историческое «Агуаменти», отвернувшись в сторону. — Ну… Вдруг чего-нибудь да не видел! Она в мгновение ока натягивает на уже высохшее тело мантию и засовывает ноги в сандалии. И снова стремительно целует зажмурившегося Чарли – на этот раз в плотно сомкнутые губы. Ну, сошла девушка совсем чуть-чуть с ума! Кому какое дело! Губы у Чарли… По правде сказать, она не поняла. Повторить?.. — Стоп! – сильная мужская рука решительно удерживает ее за плечо на безопасном расстоянии. – Что ты делаешь, по-твоему? — А что не так? Даже в неверном слабом свете догорающего костра видно, как лицо Чарли заливает жаркая волна краски: от шеи – и выше. — Не играй со мной, девочка. — Я не… — она выворачивается из-под его ладони. Что «не»? Действительно не играешь? Или это просто усталость и одиночество поют в твоих венах? Не играй с ним, Аннабель! Он этого не заслужил. Как будто выплевывая изо рта противный крупный солоноватый песок: — Прости. — Забыто. Он распинывает уже едва тлеющие угольки по всей площадке, зажигает на конце своей волшебной палочки «Люмос» и, не глядя на нее, бросает: — Пойдем? По дороге домой она во всех подробностях излагает результаты сегодняшних поисков в собственном вольном переводе с драконьего на человеческий. В сущности, ничего особо интересного, кроме того, что район поиска местности, откуда начала свое распространение неизвестная зараза, начинает потихоньку локализовываться. Аннабель выяснила места проживания первых жертв, поговорила с знавшими их драконами. Завтра будут еще встречи, еще разговоры. Драконий язык, в отличие от человеческого, неспешен: повелителям неба некуда торопиться. Они живут мгновеньем, помноженным на вечность. Что такое время для тех, кто пришел со звезд? И понятие «быстро скажи самое главное» в их мыслеречи отсутствует начисто. — Я тебе на карте все нарисую завтра. С утра… Ладно? — Устала? Выслушавший новости Чарли выглядит слегка разочарованным (ждал, что она за день найдет то, что они ищут уже почти три недели?), но сильно подобревшим (оценил моральные затраты молодого организма на сбор этих жалких крупиц?). Ей хочется, как в детстве, попроситься на ручки к доброму дяде Чарли, но после сегодняшней выходки… Сама себе злобный лепрекон. Приходится плестись, словно старый больной фестрал, скрипя суставами и бряцая костями на колдобинах и особо крутых поворотах проклятой тропинки. — Все, дошли. Держись. И правда. Вот и ее палатка. И кружка, оставленная утром на камне возле палатки. Кто перевернул эту кружку из-под кофе вверх дном? Она сама? Чарли? Не вспомнить. Протянуть руку… (Не делай этого, Аннабель! Не делай!) Взглянуть. Уронить кружку на камни. Расколотив на несколько крупных и множество мелких осколков. — Извини. Какая-то я сегодня… неловкая. Устала… Эванеско! Чарли кажется несколько обалдевшим от ее последнего действия. Конечно, когда на свете существует «Репаро», «Эванеско» становится слишком радикальным средством борьбы с разбитыми кружками. Бедная кружка! И бедный Чарли! — Ничего страшного. Как я понимаю, совместный ужин отменяется? — Знаешь… — она улыбается из последних сил слегка подрагивающими губами. «Эванеско» было лишним. Определенно. – Я, пожалуй, обойдусь. У меня что-то такое было с собой вроде походного пайка… Разогрею – и баиньки. Прости, ладно? — Не вопрос! Зайти за тобой завтра? — И кофе! Побольше кофе… Легко, как когда-то давно, в детстве, он проводит указательным пальцем по ее усталому лицу: через лоб – вниз, до кончика носа – по полуоткрытым губам — приподнимает упрямый маленький подбородок, заставляя взглянуть в глаза. Только теперь давний, знакомый жест выглядит совсем по-другому. Или это только так кажется? — Держись, ребенок! Все пройдет. Остается только поверить. У нее есть на это целая ночь. — Спасибо, что дождался меня сегодня, Чарли. — Всегда пожалуйста. Обращайтесь! Он улыбается одними глазами и, не прощаясь, уходит прочь. А она ныряет в свою пустую и темную палатку. Впрочем, зажечь свет – дело трех секунд и одного взмаха волшебной палочки (которую она предусмотрительно – умничка золотая! — оставила, уходя утром, возле самого входа). С пустотой сложнее. Если вдуматься, пустота – понятие трансцендентное. Кто скажет, где сердце пустоты? Внутри или вокруг нас? И почему сквозь эту пустоту так отчетливо проступают, коричневыми разводами на белоснежной эмалевой поверхности разбитой кофейной кружки, две руны: «гебо» и «хагалаз»? У Аннабель не очень хорошо с рунами, гораздо хуже, чем с предсказаниями, но эти две знает даже она. И, может статься, лучше бы ей не знать. Ибо вещее драконье сердце подсказывает, что это и есть две вечные стихии: созидание и разрушение, сближение и расставание, а еще точнее — любовь и смерть. («Или все-таки «путь к свободе»?» — звучит у нее в голове глуховатый старческий голос профессора Хёгберг, преподавательницы Древних Рун.) «Смерть… смерть… смерть…» — колотится под сердцем. Смерть родителей? Смерть любимого? («У меня нет любимого!») Освобождение от земных оков? Слишком много для одного дня. Слишком много. Хочется домой. Хочется сесть у огня, положив голову на колени к Северусу, и чувствовать его осторожные поглаживания по волосам… И чтобы рядом, обнимая за плечи, примостился Гарри и говорил, что все будет хорошо… А за окном пускай поет колыбельные вьюга… Когда рядом те, кого ты любишь, а комната наполнена теплом камина, вьюга – это совсем не страшно… — Анни, ты спишь? Не сплю. Кажется, она произносит это про себя, потому что за пологом входа воцаряется выжидательная тишина. Наверх! Все наверх! Ау, Анни! Всплываем! — Я не сплю, Чарли. Входи. Потереть веки, пригладить пятерней короткие встрепанные пряди, запрокинуть назад голову, хрустнув шейными позвонками. Чарли топчется у входа с кастрюлькой в руках. Боится потревожить одиночество? Умница Чарли. Только этой твари, одиночеству, ничего не страшно. Ни присутствие другого человека, ни запах, щекочущий ноздри… Стоп! Запах! О Мерлин и все его присные! Жареное на углях мясо! (Говядина, щедро сдобренная местными специями и – поварешка Морганы! – перцем «чили»…) Одиночество исчезает, подобно полтергейсту, с громким обиженным хлопком, прихватив с собой страхи и предчувствия, оставив только несколько неприличное, но очень выразительное урчание голодного желудка. — Я не вовремя? — Чарли! Заткнись, пожалуйста – и немедленно накрывай на стол! Иначе я не удержусь – и снова тебя поцелую. — Звучит довольно зловеще… — Чарли улыбается. А она боялась, что навсегда отбила у него желание улыбаться в ее присутствии! Чарли Уизли – самый настоящий волшебник. Великий волшебник. Стол он накрывает в четыре взмаха волшебной палочки. (Даже сам Мерлин, глядя на это, завистливо вздыхает в сторонке.) Истекающие соком куски слегка обжаренного мяса (Чарли знает, как угодить девушке, если она еще и дракон!), крупно, словно мачете, порубленные овощи, зелень, своим запахом вышибающая дух и вызывающая совершенно неконтролируемые потоки слюней, местные лепешки, тортильи, и странная бутылка с чем-то, по цвету напоминающим не слишком крепко заваренный чай. — Мескаль, — поясняет Чарли, наливая жидкость в трансфигурированные из обычных кружек стаканы. – Старший брат текилы. Очень неплохо снимает стресс и заменяет Зелье сна без сновидений. Главное – не злоупотреблять. — Лично я намерена злоупотребить, — честно предупреждает Аннабель, усаживаясь напротив своего нежданного спасителя за крохотный столик, рассчитанный на одного. — Имей в виду: мескаль — сильно могучее пойло. Это тебе не «виски». Особенно выдержанный мескаль. Ну, что? Можно прогнуться с лимоном и солью. Я, например, предпочитаю то, что называется «рапидо». Аннабель впивается зубами в кусок мяса, полностью игнорируя наличие на столе ножа и вилки, и урчит: — «Рапидо»… Выходит что-то похожее на «вапито», но Чарли понимает. (Почему это Чарли настолько ВСЁ понимает? Вот вопрос вопросов!) Откуда-то извлекается пластиковая маггловская бутылка с тоником (на два пальца мескаля – на два пальца тоника). — Теперь делаем так… — Чарли накрывает ее перепачканной в мясном соке ладонью стакан с коктейлем, приподнимает его и довольно ощутимо бьет посудиной по столу. В золотистой жидкости взвивается к поверхности рой веселых шебутных пузырьков, на которые Анни взирает, словно ребенок — на свою первую рождественскую елку. — Пей! – велит Чарли, проделывая то же самое со своим стаканом. – «Рапидо» означает «быстро». Быстро – это по ней! А потом – еще быстрее. А потом – еще. «Рапидо»! Чудесный напиток – мескаль! Усталость отступает под натиском бегущих по жилам золотистых пузырьков. Мясо благостной тяжестью утрамбовывается в животе, «чили» опаляет божественным огнем, а свежие овощи и травы дарят ощущение солнца и лета. Чарли смотрит в упор знакомыми до боли глазами, от которых разбегаются тонкие лучики морщин. Время застыло, будто под взглядом василиска – и хочется петь священные ацтекские песни, отбивая ритм босыми ногами. Только ни он, ни она не знают священных ацтекских песен, а знают совсем другие, те, что всю жизнь пели вместе у ночных костров: про драконью эскадрилью, про драконьи сны, про совместный полет, про птенцов, выпавших из гнезда… Она и сама не замечает, как непреодолимая первобытная магия мескаля и лунной ночи вздергивает ее с походного стула и ведет навстречу мужчине с рыжими волосами, наплевав на запреты и обеты, на все правильные слова и мысли – ведет неумолимо и просто – в распахнутые объятия, к горячим и жадным губам, к широкой груди, в которой шаманским тамтамом стучит чужое сердце, внезапно ставшее родным и близким, так же, как и весь этот человек, прижимающий ее к себе, словно самое бесценное сокровище мира. — Чарли! – выдыхает она в его рот. «Чарли!» — выписывают ее пальцы на его спине. «Чарли!» — поет ее тело, точно стараясь вплавиться к нему под кожу. «Чарли!» — шепчет ночь на все свои тайные голоса. «Моя! — доносится в ответ, будто рокот прибоя. – Моя! Никому не отдам». Чарли тоже умеет разговаривать руками: они чертят на ее теле понятные только двоим руны, ласкают, гладят, сжимают, проникают под мантию, точно желая присвоить, сделать своим это чудесное, гибкое золотое тело. Золотое?! Она отскакивает с шипением, словно молодой ягуар, случайно ступивший лапой на непогасшие угли. Дура! Какая дура! — Анни, девочка моя родная, что случилось? Одергивает мантию, стремительно отшатывается в дальний угол палатки, укутанный тенями. Сливается с ними, просто становится одной из них. Бросает тихо, но властно: — Уходи! Он не понимает. (Больно… Как же больно!) Пытается шагнуть следом: — Что с тобой? — Уходи. Это… было ошибкой. — Нет! – Чарли шепчет, а кажется, что кричит. И ее глупое сердце кричит вместе с ним: «Нет!» — только кому оно сдалось, ее сердце? — Ошибкой, Чарли. Ты… и сам поймешь, когда немного выветрится мескаль. Нам не надо было столько пить. — Анни! — Тс-с-с! –она прижимает палец к губам, пристально смотрит на него, маленькая взъерошенная Королева Теней, мысленно умоляя: «Пойми! Пожалуйста, пойми!» И он понимает. Мы ведь говорим о Чарли, разве нет? — Как скажешь. С ее души падает камень величиной с гору Ситлалте́петль. — Спасибо за… ужин. Она на самом деле это сказала? Ну… Терять все равно уже нечего. — На здоровье. Увидимся завтра. — Увидимся. — Чарли, я… — Спокойной ночи, Аннабель, — говорит Чарли и уходит. На самом деле покидает палатку – и, вопреки всем законам здравого смысла, в палатке сразу становится тесно, темно и душно, как будто, уходя, он унес с собой воздух и свет. Зато оставил покой. Ты рада, девушка-дракон? Скажи честно: ты рада? Ты ведь так ценишь свой проклятый покой! Тени опускаются ей на руки, запрокинутое в беззвучном крике лицо и плечи, точно омерзительные мохнатые ночные мотыльки…