Золото на голубом

Ночь проходит, как обещано: без каких-либо кошмаров, да и вообще без снов. Утро, которое, по определению, добрым быть не может, вплывает в палатку самым лучшим в мире запахом свежесваренного кофе. Когда, едва почистив зубы и умывшись, всклокоченная со сна Аннабель в старой мантии на голое тело выползает наружу, кружка с кофе стоит все на том же камне, укрытая чарами стазиса, а Чарли нигде нет. Видимо, даже его мужество и врожденное бесстрашие могут дать сбой. При определенных обстоятельствах. Если бы Аннабель была способна испытать стыд еще более жгучий, чем уже испытанный ею вчера, она бы закрылась в своей палатке, подобно герою ахейцев Ахиллу, и никогда больше не покидала ее пределов. Но время каяться и посыпать голову пеплом, определенно, может подождать, а вот время собирать информацию… Анни выпивает кофе, споласкивает кружку при помощи «Агуаменти» и начинает подниматься в гору по все той же вчерашней тропе. Только сегодня сзади не слышно чужого дыхания, что кажется почему-то ужасно неправильным. И тропа становится в два раза длиннее. Но это, разумеется, игры разбушевавшегося подсознания, на которые у нее попросту нет времени. «Если делаешь дело, делай его хорошо», — одна из главных заповедей их семьи. А на сегодня у Анни намечено самое настоящее дело. Когда в небо взлетает золотой дракон, у него нет ни угрызений совести, ни сожалений, ни тоски — у него есть цель. А всякие пустяки, вроде разбитого сердца… За этим – к людям. Люди могут позволить себе быть слабыми. День пролетает практически незаметно: встречи, поиски новой информации, снова встречи… День пролетает почти незаметно, только к концу отзываясь усталостью в крыльях и холодом в душе. И, как ни странно, жуткой головной болью. Раньше Анни думала, что у драконов не может болеть голова. Оказывается, она ошибалась. Почти ничего не видя перед собой, она начинает снижаться в поисках той самой скалы, где остались сложенными вещи: старая потрепанная мантия, сандалии из трех кожаных ремешков и волшебная палочка, которую она все-таки взяла нынче с собой, не надеясь на помощь со стороны. Скала… Возле нее снова горит огонь. Золотой дракон видит издалека заполошное трепыхание пламени под порывами внезапно поднявшегося после заката ветра и летит на свет, забывая о боли, о ноющих от перенапряжения мышцах, об усталости и опустошении, летит, потому что там, у костра… Там никого нет. Просто костер. Конечно, кто-то зажег его, чтобы Аннабель не плутала в ночи. (Хотя к этому моменту она уже изучила окрестные горы настолько хорошо, что может найти приметную каменюгу даже в кромешной тьме — магический радар не обманешь!) Вот только грустно, что человек, зажегший огонь, не стал дожидаться окончания драконьего полета. Предсказуемо. Но грустно. У нее есть волшебная палочка, «Агуаменти», заботливо сложенная рядом с одеждой махровая простыня, которая совсем чуть-чуть, едва уловимо пахнет Чарли, мантия и сандалии – путь домой будет легок. А «Люмос» можно засветить и самой. Аннабель спускается вниз по горной тропинке, которую ее ноги успели затвердить наизусть, и думает только об одном: боль, сжимающая раскаленными ладонями виски и глухо ворочающаяся справа под черепом – такая ерунда, по сравнению с той тварью, что медленно-медленно вонзает свои ядовитые клыки в условно живое сердце. «Хочу домой, — думает Анни. – Домой, в свою палатку. И пусть будет магически-подогретый ужин из походного пайка. А потом — душ. А потом – сон. И я согласна даже на кошмары…» Домой. Она почти доходит до палатки и все-таки поворачивает в противоположную сторону. Что делать! Случаются в жизни ситуации, когда даже кошмары могут оказаться недостижимой мечтой. Потому что есть на свете такая штука – долг. А долг никогда не водит нас легкими путями. Вот и сейчас: меньше всего на свете ей хочется приближаться к палатке начальника экспедиции и входить внутрь. Но она входит. — Добрый вечер, Чарли. Он сидит за столом, намертво заваленном всяческими бумагами, и что-то пишет. Она мечтает замереть у входа и просто стоять, глядя на медленные и плавные движения правой руки, сжимающей перо в сильных пальцах с коротко подстриженными ногтями. (Никогда в жизни не обращала внимания на ногти на руках мужчины. Мерлин! Да что ж это такое?!) — Аннабель? – быстрый взгляд из-под выбившихся рыжих прядей, быстрое движение кончика пера по обветренным губам в попытке ухватить ускользающую фразу, быстрый шаг из-за стола и движение навстречу, безжалостно оборванное в самом начале. – Почему не к себе? Устала ведь, наверно? Я тебе там ужин оставил. Ужин… Она на миг опускает ресницы. Чарли! — Спасибо за ужин. Приду – съем. А сейчас нам надо поговорить. — Фраза получается ужасно двусмысленная, это отлично понимают оба: Чарли вопросительно дергает уголком рта, а Аннабель поспешно добавляет: — Второй день с отчетом тяну. Тебе же нужны результаты работы с местным населением? — Еще бы! Присаживайся. Чарли вежливо пододвигает стул (сколько она с ним ни ругалась по поводу этих джентльменских замашек – никакого толку), а сам усаживается напротив, отгородившись от нее надежным массивом стола и россыпью бумаг. — Рассказывай. И она рассказывает. Долго и подробно. В начале – день первый, затем – второй. Затем – собственные выводы. — Я думаю, это был какой-то гнусный магический артефакт из достаточно давнего прошлого с навешанными на него защитными чарами. Артефакт потревожили, защитные чары спали. Вот мы и имеем то, что имеем. Почему именно драконы попали под раздачу, пока непонятно. Разве что артефакт имел какое-то отношение к культу Кетцалькоатля или его присных. Предполагаемое место расположения артефакта – где-то здесь, — на карте, пододвинутой Чарли, она обводит пером неправильной формы овал приблизительно в шести десятках миль к северо-северо-западу от их лагеря. Местность ничем особенным не примечательна: горы, горы и горы. Все как и везде. Несколько небольших, но глубоких озер. Разветвленная система пещер и подземных тоннелей. – Завтра скажу точнее. Там еще остались выжившие. Поболтаю. — Анни, не делай этого. Она улыбается как можно более беззаботно, стараясь не вжимать в пульсирующий от боли висок подушечки пальцев (почему-то ей кажется, что это немного успокаивает проклятую мигрень), но не стоит сейчас давать Чарли повод для лишнего беспокойства. Потому что он и так уже достаточно встревожен. — Ты же знаешь, что я все равно полечу. Пока мы не найдем проклятый артефакт, драконы будут умирать. — Мы подключим магов-поисковиков. Существует куча специальных заклинаний, в конце концов. — И они будут искать еще месяц, пока в округе не останется ни одного дракона. — Я твой начальник и могу тебе запретить. – Кажется, Чарли настроен смертельно-серьезно. Никогда в жизни она не слышала у него такого непреклонного тона. Ха! Только и он, кажется, подзабыл про фирменное упрямство, доставшееся ей разом и от Поттеров, и от Снейпов. Зелье что надо! Убойная смесь. — Я все равно полечу. Знаешь ведь, что благоразумный начальник никогда не отдает невыполнимых приказов. — Меньше всего сейчас я склонен быть благоразумным! – почти выкрикивает разозленный ее упрямством Чарли, перегибаясь через стол и бумажные баррикады и, кажется, прикидывая, не приложить ли бунтарку старым добрым «ступефаем» и не отправить ли в таком виде посылкой к любящим родителям. А его рассерженное лицо оказывается вдруг близко-близко. На расстоянии поцелуя. И решительные складки возле губ… И потемневшие голубые глаза… И ставшие почти черными веснушки… Мордред и мать его Моргана! У нее больше нет сил. Губы встречаются так просто, словно никогда и не прерывали поцелуя. Как створки одной раковины. Как крылья одной птицы. Прости меня, Чарли! Я всего лишь глупая, слабая человеческая женщина. Только с тобой я могу забыть про кромешную несправедливость окружающего мира. Только с тобой я могу быть самой собою. Ты… Он отталкивает ее. Нет, не так: очень аккуратно берет за плечи двумя руками и отодвигает от себя, отдирает, точно ядовитый плющ, решительно усаживает на прежнее место и сам садится на свой стул, полуприкрыв глаза. — Запрещенный прием, Анни, — говорит он. – Нечестный. — Я знаю, — улыбается она, чтобы не заплакать. – Но ты очень громко кричал, а у меня от усталости просто раскалывается голова. Если он сам ничего не понял, то она не будет ему объяснять… Ничего не будет объяснять. Чарли стискивает зубы. От обиды? От бессилия? Прости. — Даю тебе только один день на подвиги. Завтра. А дальше начну применять суровые репрессивные меры. «Боюсь! Уже боюсь!» (Неожиданно-фривольная мысль: «Привяжи меня к своей постели, кэп, и никуда не выпускай!» Картинка получается настолько яркой, что Аннабель сглатывает.) Чарли подозрительно щурит глаза, и она тут же навешивает на физиономию выражение полнейшей невинности. Завтра – это целая вечность. Устало поводит плечами, за которыми вместо привычного груза крыльев непривычной легкостью ощущается пустота, потирает ноющую шею, массирует веки. — Устала? Заботливый. Шел бы ты со своей заботой… — Как последняя сволочь. Аннабель идет к выходу и у порога оборачивается: — Спасибо за костер. И за полотенце. — На здоровье. Обращайся, если что. Когтистая тварь за грудиной снова вонзает в сердце отравленные клыки. — Непременно. Главное, уходя — не оборачиваться. Тогда не будет видно текущих по пыльным щекам слез. Подозрительно блестящих глаз. Беспомощно закушенной нижней губы. — Анни! Она все-таки смотрит назад. Ошибка! Какая глупая ошибка! — Что? — Спокойной ночи. …Ночью приходит гроза. Вспышки молний вспахивают чернозем небосвода, небесные волы тащат с грохотом тяжелый плуг, а хмельные от священного напитка мескаль ацтекские боги бьют в свои расписные барабаны и хохочут во все горло, вынимая из чьей-то распластанной груди окровавленное трепещущее сердце и кидая его на каменный алтарь. Утром она понимает, что впервые в жизни безобразно проспала. Земля и камни пахнут дождем, небо отливает какой-то совершенно первозданной эмалевой синевой, а кружка кофе обнаруживается на своем привычном месте возле палатки. Голова почти не болит (за что Аннабель ей искренне благодарна, потому что вчера даже зельям Северуса оказалось не под силу прогнать проклятую мигрень), а жизнь кажется гораздо более сносной штукой, чем накануне. «Даю тебе только один день…» Ох! ЦЕЛЫЙ день. Драконы не очень-то верят в постоянство времени. Иногда день – это целая вечность. Небо принимает ее в свои ласковые объятия, качает в восходящих от гор потоках теплого воздуха, щекочет ноздри внезапным запахом цветущей где-то далеко внизу ванили. И падали. А она уже успела подзабыть о конечной цели своего полета! Разнежилась, позволила себе быть просто драконом. Вон там, внизу – просто дракон. Видишь? Как насчет посмотреть поближе? Это первый мертвый дракон, на которого она натыкается во время своих поисков. До того были страх, смутные догадки, темные слухи о заболевших и умерших – что-то вроде местных легенд и преданий, отличающихся от традиционного фольклора разве что относительной современностью материала. А вот то, что сейчас лежит внизу, материал – современнее некуда. Судя по всему, пернатый змей умер всего несколько дней назад. Если только умер… Анни чувствует рвотный позыв, вспоминая свое первое столкновение с жертвой драконьей чумы. Ну, наверное, стоит проверить. Придется спускаться. И она, разумеется, спускается. (А куда тут денешься?) Чтобы почти с облегчением констатировать: дракон воистину мертв. Над разлагающимся на глазах телом не кружат вечные падальщики грифы, в провалах гниющей плоти не копошатся трупные черви и мухи не водят над мертвым драконом своих бесконечных хороводов, точно черные злые мысли. Но дракон воистину мертв. И мертв не первый день. Осознав это, Аннабель облегченно вздыхает. Любое небытие лучше ужаса, с которым она соприкоснулась тогда, в шатре. Даже такое окончательное, безмолвное небытие. Будто сама природа отказывается признать своим то, что осталось от некогда могучего и сильного зверя. Еще какая-нибудь неделя-другая, и все, что сейчас внушает ужас, рассыплется безымянным прахом, сухой пылью, не оставив после себя даже костей. Тут все понятно. Можно лететь дальше. Почему-то даже яркое солнечное небо кажется сейчас пустым и холодным. Недобрым. Словно со всех сторон смотрят тысячи невидимых глаз и явственно слышится чужой зловещий шепот. «Это только ветер. Ветер и песок», — успокаивает себя Аннабель и летит прочь, туда, где ее ждут живые драконы. Если так пойдет и дальше, придется добавить «пока еще живые драконы» или, выражаясь канцелярским языком, «условно живые драконы». Драконья чума не щадит никого. Чарли вчера сказал, что больной драконенок, обнаруженный колдомедиками в день ее прибытия, умер. Ему было всего полгода, и он только что встал на крыло. Она старается не думать ни о чем таком, когда встречается с драконами. Кто их знает, местных пернатых! Вдруг это какая-нибудь специфическая фишка здешней магии – способность считывать эмоциональный фон собеседника? Зачем лишний раз пугать и расстраивать? Они и так напуганы – дальше некуда. Может быть, именно поэтому так легко идут на контакт: золотой дракон, прилетевший с другой стороны земного шара – возможно, в этом им видится хоть какая-то надежда? Раньше она наивно думала, что на свете не существует твари бесстрашнее, чем дракон. И ошиблась. Просто у драконов шкура толще и выше болевой порог. И боятся они совсем других вещей, не тех, что приводят в ужас людей. Но той гадости, что проснулась недавно в здешних горах, они боялись. Боялись, как некогда магическая Британия боялась Волдеморта: иссушающим, иррациональным страхом. Показательно, что драконы даже не дали этой твари названия. Она стала здешним Тем-кого-нельзя-называть. Они все знают, где живет черная смерть. Они знают, что раньше она спала, а теперь проснулась. И верят, что не уснет снова, пока не уничтожит всех драконов в близлежащих горах. До последнего. Они показывают гостье картинки того места, где все началось, и даже мыслеобразы наполнены ужасом, от которого у Анни поднимаются дыбом золотые чешуйки и начинает бешено колотиться о ребра сердце. Но дело есть дело: к концу последнего отпущенного ей дня она уже точно знает, где скрывается источник зла. Теперь можно лететь обратно. К Чарли. «А почему не улетите вы?» — выпытывает она у драконов (у каждого из тех, с кем пришлось разговаривать в этот бесконечный день). «Потому что здесь наш дом», — отвечают ей. «Наше гнездо». «Наши дети». «А где мой дом?» — спрашивает себя Аннабель, закладывая в сгущающихся над горами сумерках пологий вираж, чтобы лететь назад, в лагерь. «Дом там, где сердце», — звучит в ушах голос Гарри, который, как это часто случается с ним, цитирует очередную маггловскую премудрость. «А где мое сердце?» — спрашивает она у лежащих внизу гор, которые наверняка знают все на свете. «Спроси себя, девушка-дракон, — отвечают горы, — тебе виднее». Виднее… Виднее… И она летит на огонь, горящий на склоне одной из далеких гор. «На ясный огонь, моя радость, на ясный огонь…» Она отлично помнит, откуда в голове эта грустная песня, так точно, один-в-один, совпавшая с ритмом ее дыхания. Эту песню однажды пел Чарли. «Ступай на огонь, моя радость, дойдешь без труда!..» Домой. Она летит домой.