Золото на голубом

Костер горит, словно и не гас с прошлой ночи. Или даже с позапрошлой ночи. Словно это такая специальная магия негасимых костров – только для нее. Искры взлетают роем золотых мошек, когда Аннабель, приземляясь, взбивает крыльями воздух. Даже привычная ежевечерняя усталость отступает под наплывом тепла. Она все-таки сделала это! Все-таки нашла. И теперь осталось только сказать Чарли. Улетать – возвращаться, опять улетать – и снова возвращаться – все это стало входить в привычку. Как и огонь, горящий на скале, как и утренний кофе под чарами стазиса, как и вечерние разговоры. — Привет, Чарли! — Вернулась, бродяга? — Нет, только моя мятежная тень. Все как всегда: палатка, стол, заваленный бумагами, пытливый, изучающий взгляд: ты в порядке? В порядке. Почти. Но не объяснять же про глупое взбесившееся сердце? Все мы здесь – взрослые люди. — Я нашла его. Чарли вздрагивает. Он ждал этой информации уже несколько дней и все равно, кажется, не готов к тому, что ожидание закончилось. — Показывай. И она показывает: увеличив масштаб магической карты, водит кончиком пальца, от усталости забыв про существование в природе волшебных палочек, по горному рельефу, обозначая пещеры, подземные реки, тоннели и озера. И то самое озеро, на дне которого покоится пирамида. — Завтра же отправлю туда поисковую группу, — кивает Чарли, предвкушающим жестом потирая руки. – И мы эту мразь… — Если найдете. Нехорошая улыбка, больше напоминающая волчий оскал, кривит углы родных обветренных губ. — Найдем! Из-под земли достанем! — Чарли, ты хоть представляешь, что такое подземные тоннели в незнакомой местности? Там можно бродить годами. Давай, я полечу с вами? — С ума сошла? — Вовсе нет. Просто вам нужен проводник. — Ты с нами не полетишь. — И кто же мне, интересно, запретит? В этот момент она, как никогда прежде, напоминает самой себе Лиона, когда тот был еще подростком: с этой вечной ершистостью и готовностью бесконечно выяснять «чей хвост длиннее». Но остановиться уже невозможно. Чарли смотрит на нее тяжелым взглядом, и у Аннабель вдруг мелькает мысль, что уж он-то, совершенно очевидно, мудрее, взрослее и сильнее и что «хвост» у него длиннее, чем у нее, на несколько десятков лет. И что, кажется, сейчас она, наконец, дождется долгожданной угрозы быть отправленной в виде безмолвной статуи в родные пенаты. (То есть, разумеется, Карпаты.) В объятия любящих папенек. — Анни… — это совсем не то, что она ожидала и что, по правде сказать, вполне заслужила своим нахальством. Не грозный рык, а тихий и какой-то обреченный выдох, почти шепот. Чарли прикрывает глаза, устало массирует ладонями лицо. Только теперь она вдруг замечает, что за последние дни он сильно осунулся и как бы постарел, во всяком случае, стал выглядеть на свой заслуженный полтинник, несмотря на легендарное долгожительство магов по сравнению с простыми смертными. Можно, конечно, все свалить на драконью чуму, но совершенно очевидно, что, когда Аннабель три дня назад появилась в лагере, Чарли выглядел моложе на десять лет. – Анни, я не смогу нормально руководить поисками, если буду беспокоиться о тебе. Эта дрянь опасна прежде всего для драконов, не для людей. ПОЖАЛУЙСТА. Ей становится стыдно. Так стыдно, как не было с того проклятого лета, когда она, убаюкивая свою раненную гордость, провела три месяца в облике дракона и почти довела Гарри до нервного срыва, а Северуса — до инфаркта. (Сердце у него, между прочим, пошаливало до сих пор, несмотря на кучу самостоятельно разработанных зелий и консультации лучших колдомедиков Европы.) Нас окружают живые люди, а не глиняные големы. Вот новость-то, правда? — Хорошо. — Спасибо. Мерлин мой! Оказывается, бывает еще стыднее. Когда тебе говорят «спасибо». Она сбегает под предлогом усталости, долго отмокает под душем, смывая не грязь и не пот, а муки совести, так и не смыв их до конца, съедает оставленный Чарли ужин, чтобы всю ночь промаяться бессонницей пополам с вернувшейся головной болью – и заснуть почти под утро. Вполне закономерно, что само утро она при этом пропускает, выныривая из сонного небытия ближе к полудню, мается непривычным бездельем и привычной головной болью, слоняется по лагерю, как неупокоенная душа какой-нибудь местной селянки, всем мешает, словно наглый драконий хвост, и не может думать ни о чем, кроме заплутавшей в подземных казематах спасательной экспедиции. И Чарли. Если с ним что-нибудь случится... — О чем задумалась, красавица? Аннабель вздрагивает. И вправду, задумалась! — Сколько раз говорила тебе, Рей: не подкрадывайся! Вот надо же ей было в своих бесконечных кружениях по лагерю остановиться именно возле палатки колдомедиков! А кто у нас главный колдомедик?.. — Я не подкрадываюсь. У меня просто легкая походка. Ага, помним! Легкая походка, нежные руки и глаза… такие глаза! — Прости. Ты меня напугал. Садится на камень рядом: весь абсолютно свой, почти домашний. И был бы своим, домашним, когда бы ни один разговор пару лет назад. Как же она ненавидит сослагательное наклонение! — Не хотел пугать, красавица. Правда, не хотел. Есть у младшего Крама такая отвратительная манера: всех особ женского пола, от двенадцати и старше, он именует «красавица». И это с нежнейшими бархатными раскатами славянского акцента – и абсолютно искренне. Некоторые клюют. (Дуры!) Аннабель больше не клюнет, но сердце почему-то все равно сжимается тревожно и нежно. (Память сердечной мышцы? Условный рефлекс? Фантомные боли?) На плечи ложится рука. Знакомая теплая тяжелая рука, нежно поглаживает голый участок кожи под краем рукава черной футболки с изображением золотого дракона (прошлогодний подарок Гарри на день рождения). Аннабель выворачивается из-под этой руки и пристально смотрит в чистейшие голубые глаза, опушенные пшеничным золотом ресниц. — Что, по-твоему, ты делаешь, Крам? — Вспоминаю прошлое? Рей наклоняет голову к плечу. — Шел бы ты… сам знаешь куда со своими воспоминаниями! При этом в голове привычно вертится: «Красивый….Такой красивый!» Когда она пыталась объяснять своим знакомым, почему этот костлявый сверх всяческой меры лысый парень кажется ей красивым, то неизменно упиралась в абсолютное непонимание. «Какая же это красота? Ты чего? Вот его отец…» И только Гарри как-то мимоходом заметил: «Конечно, красивый. Сильный и умный – как дракон». Андрей Крам действительно напоминает дракона: скрытой силой, уверенностью в себе, магией, таящейся в глубине зрачков. Во всяком случае, таким его видит Аннабель. Всегда видела. С самой первой встречи. — Скажи мне, красавица, почему мы расстались? Вот те на! А это уже не драконьи, а совсем человеческие заморочки: спрашивать очевидные вещи. Шутит? Нет, серьезен, будто сам Мерлин Амброзиус перед началом строительства Камелота. — Ты так решил. Если спросишь: «А почему я так решил?» — получишь в лоб. Без всякой магии. Рей обхватывает себя руками за плечи, словно стараясь сохранить внутри жалкие остатки тепла. И ничего, что на улице – предвечернее, истекающее зноем мексиканское пекло. Аннабель чувствует, как душу тихонечко, пока что одним тоненьким коготком царапает жалость. Баба ты баба, хоть и дракон! — Нет, это я помню. Спасибо, что не заставил озвучивать! Он может. Почему-то Рею всегда удавалось заставить ее делать то, чего она категорически не желала делать: говорить о неприятных вещах, заниматься многочасовым самокопанием, жалеть о несбывшемся. «Анни! Ты такая… необычная… Даже волшебная. Но сейчас мне нужно что-то попроще. Знаешь, тыл: жена, которая будет варить суп и сидеть дома с нашими детьми в то время, как я спасаю мир». Он спасает мир, кто же спорит! Вон даже «Пророк» в прошлом году посвятил разворот Андрею Краму, не как сыну того-самого-знаменитого-Виктора-Крама, а как магу, создавшему вакцину против драконьей оспы. — А тыл почему до сих пор не защищен? Небрежно пожимает плечами и быстро переводит разговор: — А ты откуда знаешь? Следила? Теперь пожимает плечами она. Такие вот они странные люди: встретиться, расстаться, два года не выпускать друг друга из виду, следить издалека, чтобы при встрече — снова расстаться. А кое-кто так и не научился варить суп. Правый локоть, прижимающийся к выступающим под защитного цвета футболкой реевским ребрам, ощутимо покалывает, как будто через него пропускают мощный заряд неизвестной магии. Неизвестной? Ну да! Память. Проклятая фантомная память сердца. Память крови. Память шкуры. Ничего уже не болит, зато, похоже, скоро начнет колотить озноб. Желтый валун, который казался таким большим в момент, когда они на него сели, вдруг сделался неприлично мал, все ближе и ближе притискивая друг к другу горячие от солнца тела. А ее бьет озноб. Это слишком похоже на солнечный удар, чтобы можно было не обращать внимания на симптомы. Только, к сожалению, Аннабель точно знает, что солнце здесь ни при чем. Особенно, когда до боли знакомый голос шепчет в волосы возле пылающего уха: — Почему мы расстались с тобой, красавица? Почему ты послушала меня, дурака? — Потому что… Проклятые губы проводят по ушной раковине, мешая сосредоточиться на ответе, горячее дыхание щекочет шею, заставляя сердце пропустить удар. — Потому что… это правда. — Так любишь правду? Легчайшее движение подушечками пальцев вдоль линии скулы, под подбородок, к подключичной впадинке. Подключичная впадинка – это такое специальное предательское место на дубленой шкуре Аннабель. Особенно, если ее ласкать не только пальцами, но и… Губами. Ах-х-х… — Терпеть не могу. — Зря. Правду надо любить. Ведь, по правде говоря… Губы скользят вниз, к ложбинке между грудей, вслед за только что скатившимся за вырез майки тоненьким ручейком пота. «Это неправильно! – хочется крикнуть Аннабель. – Совсем-совсем неправильно!» А получается только очередной резкий выдох, и отчего-то ее собственный язык нежно касается загорелой шеи прямо под ухом склонившегося к ней мужчины. — Не помешал? Ведро ледяной воды – на голову, если говорить о сравнениях. (А о чем еще можно говорить в подобной ситуации?) Или колотого льда. И даже не ведро, а целый Ледовитый океан со всеми его айсбергами и торосами. Андрей медленно поднимает голову и смотрит на подошедшего начальника тяжелым, недобрым взглядом. — Помешал. Аннабель ловит себя на нестерпимом желании немедленно аппарировать на край света, вообще, куда угодно – лишь бы подальше отсюда, но сдерживается и только отрицательно качает головой. — Нет. Совсем нет. (А теперь – решиться и посмотреть в лицо Чарли. Давай, ты можешь!) Это оказывается совсем непросто, но, да, она может. А он… Он разворачивается и уходит. Прочь — абсолютно и совершенно очевидно: навсегда, без возврата. Даже если когда-нибудь им придется одновременно шагнуть в тесный камин или совершить совместную аппарацию, он будет старательно держать расстояние, потому что… Аннабель стремительно выкручивается из объятий Крама (он ничего не понимает, держит крепко, прижимает к груди) и мчится следом за стремительно удаляющимся человеком в заляпанном грязью маггловском камуфляже. — Чарли! Не уходи так… Чарли! Вести себя подобным образом – значит распрощаться с последними остатками гордости, но ей наплевать! Если потребуется, она будет бежать за ним всю жизнь. Ползти. На коленях. Только бы он простил. (Тьфу ты! Неужели она и вправду это подумала?) Да. Подумала. Да. — Чарли! — Что, девочка? Он все-таки останавливается. Кого из здешних многочисленных богов следует благодарить за это непростое чудо? Или, может, где-то там, за тридевять земель, сам великий Мерлин все-таки озаботился судьбой своей блудной дочери? Непонятно. Но Чарли останавливается так резко, что Аннабель почти впечатывается с разлету в его широкую спину. (Если точнее — в рыжую косу, из которой своевольно выбились наружу лохматые прядки покрытых все той же вездесущей местной пылью волос.) Он мог бы облегчить ей задачу, повернувшись лицом, но явно не собирается этого делать: стоит, закаменев, и ждет неизвестно чего. Или просто-напросто не желает показывать ей свое лицо. Или не хочет видеть ее лица. Или… Это слишком много для одного распроклятого дня! Слишком много! («Если не знаешь, что делать, спроси свое сердце», — сказал однажды Гарри. Она совсем не уверена в этом своем беспутном сердце, но сейчас оно не просто шепчет, а буквально орет во весь, голос, что еще совсем чуть-чуть – и Чарли исчезнет из ее жизни. Навсегда. Даже если им придется видеться каждый день. (Ну, а еще совместная аппарация, и перемещения через камин, и…) Навсегда. Драконы, которые живут значительно дольше людей, отлично знакомы с этим понятием. И Аннабель решается: делает вперед малюсенький шаг, прижимается губами к пропахшей потом и затхлой сыростью подземелий ткани рубашки, выдыхает куда-то в район лопаток: — Прости меня. Кажется или нет? Но окаменевшая под прикосновением губ спина чуть-чуть теряет свою напряженность, словно слегка расправляются сведенные жесточайшей судорогой мышцы. — Прости… Прости… Это совсем не то, что ты подумал, честное слово! Аннабель сама понимает, что ни в жизнь бы не поверила человеку, употребляющему это показушное выражение «честное слово». Да и «совсем не то, что ты подумал» звучит, откровенно говоря, не очень. Но со словами у нее всегда выходило значительно хуже, чем с полетами. А с драконами – лучше, чем с людьми. — А что я подумал? Ой, всеблагая Моргана! Это уже почти диалог. Это ведь значит, что Чарли… собирается дать ей еще один крошечный шанс? — Ты подумал, что мы с Реем – любовники. Опять – каменная стена. То есть спина. Умеешь ты все-таки подбирать слова, Аннабель! Кто там совсем недавно рассуждал о своей нелюбви к правде? Вот за это и не любишь, не так ли? За стены, которые та чаще воздвигает, чем рушит. — А это не так? — Нет. Кажется, по ее щекам текут слезы, добавляя еще одну соленую и горькую нотку вкусу камуфляжной ткани под ее губами. (Потому что каждое свое слово Аннабель сопровождает коротким, почти невесомым поцелуем. Настолько невесомым, что его можно и не заметить, если поставить перед собой цель не реагировать на всякие… незначительные внешние раздражители.) А он… Он, похоже, все-таки обращает, потому что иначе зачем же разворачиваться к ней лицом? — Тогда чего ты ревешь? Под разводами грязи и слоем пыли – лицо как-то враз постаревшего человека. Лицо старика. «Это я тебя так, Чарли?» — Ты ушел. — Куда же я от тебя денусь, идиотка! На «идиотку» можно и должно обидеться. Это уже прямое оскорбление! И Аннабель непременно обидится – как-нибудь потом, после, когда заставит себя расплести пальцы, сомкнувшиеся на его шее, и оторвать свой рот от его горьких губ. Но вот выдохнуть в эти губы она все-таки может. Или даже – нет! – просто обязана: — От идиота и слышу. Напридумывал себе… — Не совсем… напридумывал… Вот зачем, спрашивается, они все это время пытаются сбежать друг от друга, если при каждом соприкосновении тел их накрывает – буквально с головой? Если золото плавится и течет по венам не только у нее, золотого дракона, но и у мужчины, который сейчас сжимает ее в объятиях, как самую драгоценную добычу в своей жизни? Если, кажется, она может кончить просто от того, как его язык ласкает ее десны? И не только десны: гладит нёбо, сплетается с ее языком, танцует по внутренней стороне щеки… И зубы, прикусывающие нижнюю губу именно в том самом месте, и яростные ласки губ… — Ча-а-арли!.. Похоже, сослагательное наклонение стоит оставить в прошлом. Мерлин! Она только что испытала один из самых ярких оргазмов в своей жизни… Стыдно-то как! Остается уповать на то, что Чарли ничего не понял… Ну да, не понял! Чуть отстранился, дал возможность укрыть на широкой груди пылающее от смущения лицо, нежно гладит по волосам… — Хорошая моя… Маленькая моя… Радость моя… Чарли, может, и не дракон, зато, определенно, змий. Проницательный и охрененно мудрый, когда дело касается одной отдельно взятой сумасшедшей сексуально озабоченной личности. И когда Аннабель думает, что ни за что не найдет в себе силы снова взглянуть ему в глаза, он приподнимает двумя пальцами ее подбородок и снова прикасается к губам – тихо и нежно. Пронзительно-нежно. — Теперь ты веришь, что мне совсем не нужен Рей? Чарли улыбается навстречу ее робкой, едва зарождающейся улыбке и, кажется, молодеет на глазах. Давно она не видела его таким расслабленным и – таким счастливым. — Это было весьма… м-м-м… убедительно. — А… ты? Что для него проблема все еще остается актуальной, наглядно демонстрирует внушительная твердость возле ее левого бедра. «Эрекция, дура! – дает себе Анни мысленный подзатыльник. – У мужиков это называется эрекция. И нечего краснеть: ты только что кончила от его поцелуев – сделай хоть что-нибудь!» И она кладет ладонь туда, где присутствие этой ладони кажется ей абсолютно необходимым. На мгновение Чарли позволяет себе с коротким выдохом прижаться к этой робкой ладони, толкнуться в нее, сильнее сжать пальцы на худеньких плечах, а потом решительно отстраняется, отойдя, для верности, на несколько шагов в сторону. — Почему? – искренне не понимает Аннабель. — Не здесь, — роняет Чарли. – Не сейчас. Не так. — А… когда? — Когда все это закончится. В нормальной постели. По полной — мать ее! – программе! Почему-то услышав это самое «по полной программе» Аннабель чувствует, как ее снова захлестывает волна сумасшедшего жара и отчетливо перехватывает дыханье. — Вы… нашли артефакт? Чарли вздыхает, аккуратно, почти по-дружески, притягивает ее к себе за талию, говорит грустным шепотом: — Нет. — Почему? — Там такой лабиринт… Ты даже не представляешь. — Представляю, — пытается улыбнуться она. – Я-то как раз и представляю. Но он словно и не слышит ее, продолжая говорить о своем: — Самое страшное там – не пропасти под ногами, не обвалы, не всякая летающая, плавающая и ползающая дрянь, а эти тонны и километры над головой… И знаешь… кажется, что они смотрят… горы… И ждут, когда ты споткнешься… просто сделаешь что-то не то… и тогда они навалятся… и раздавят… Чарли уже почти шепчет, сбивчиво и хрипло, точно заново переживая весь этот практически бесконечный день, и Аннабель чувствует, что вот теперь он подпустил ее к себе абсолютно вплотную, так близко, как она еще ни разу не оказывалась ни к одному постороннему человеку. Впрочем, разве у нее теперь повернется язык назвать Чарли посторонним? — Т-с-с… Тише… — она нежно гладит его ладонью по щеке, успокаивающе сжимает пальцами напряженный локоть. — Все уже прошло. Вы выбрались. — А завтра возвращаться, — вздыхает Чарли. – И опять… Что-то я совсем разнылся… Взрослый дядька, называется. Он отчаянно притискивает Аннабель к себе, утыкается лбом в ее плечо, тяжело сопит, загоняя обратно под веки постыдные слезы слабости. Иногда мужчины такие… смешные? наивные? странные? Хуже, чем дети. (Хотя куда уж хуже!) Но тут ничего не попишешь: мужская гордость – штука загадочная и трепетная. Анни за свою жизнь насмотрелась. Один Северус чего стоит! Она терпеливо ждет, когда воспоминания о подземном лабиринте немного отпустят Чарли, дует ему на вспотевший висок, осторожно массирует кончиками пальцев затылок, поглаживает напряженную шею, тихо шепчет: — Все будет хорошо, слышишь? Все будет хорошо… А про себя думает: «Фиг я тебя завтра вот так отпущу – в никуда. Хватит. Не желаю быть послушной! Драконы послушными не бывают». Наконец, Чарли берет себя в руки и, не задавая лишних вопросов и продолжая сжимать ее в объятиях, аппарирует к своей палатке. Оказавшись внутри, решительно бросает: — Мне нужно в душ! – и исчезает за занавеской в конце комнаты. Вскоре раздается умиротворяющий звук льющейся воды. Аннабель слоняется по палатке, рассеянно берет со стола вырезанное из зеленой яшмы китайское изображение похожего на Лиона дракона, служащее у Чарли вместо пресс-папье, гладит его по выступающим ноздрям и ставит обратно, на кучу разномастных бумаг и бумажонок. Вертит в пальцах валяющееся тут же потрепанное перо — скорее символ, чем инструмент для письма. (Пишет руководитель экспедиции маггловскими шариковыми ручками, каковые в походных условиях, безусловно, надежнее.) Подцепляет со спинки стула джинсовую куртку и прижимает ее к лицу, вдыхая ставший внезапно до боли родным запах. — Я тебя больше туда одного не пущу! — Что ты сказала? Чарли вышел из душа. Мерлин! Она уже и сама не помнит, что сказала. Ничего не говорила! И впредь не скажет, потому что способность говорить утеряна окончательно. Нет, разумеется, все приличия соблюдены! Это же Чарли – рыцарь старой гвардии. Только… Мерлин же! Он издевается? Джинсы призвать из сундука с одеждой смог, а про футболку, какую-никакую-завалящую, забыл? Нет, точно – издевается. …По обнаженной груди скатываются так и не просушенные до конца капельки влаги и исчезают за поясом голубых маггловских штанов, которые будто специально изобрели лично ей на погибель, потому что полуобнаженный Чарли в них… Агр-р-р! Кажется, она позабыла слова, зато по полной освоила междометья. Рыжие завитки волос, сбегающие от пупка все туда же, за пояс проклятых джинсов… — Так что ты сказала? «Чарли! Ты не мог бы еще немного повытирать полотенцем свою чересчур умную голову? Потому мне сейчас совсем не до…» — Анни! — Я сказала, что больше не пущу тебя одного блуждать по этим подземельям! Завтра пойду с вами. В моей голове информация куда более полная, чем я могу передать словами. Драконы изъясняются мыслеобразами, там нет неточностей. Вместе мы эту дрянь найдем быстро. — Нет. — Чарли! Ну и куда, спрашивается, делся расслабленный и чуточку рассеянный влюбленный мужик, который только что щеголял перед ней своим прекрасным голым торсом? (Кстати, действительно прекрасным, да.) Теперь на его месте возникло что-то сильное, решительное и опасное, словно оружие массового магического поражения. Чарли Уизли – во всей красе! Прошу любить и жаловать. Видел бы его сейчас тот самый, разыскиваемый ими древний артефакт – самоуничтожился бы от зависти. — Анни! Мы это уже проходили. Не проси. А то мне придется применить силу. Этот применит! Дай ему только повод. С минуту Аннабель раздумывает: стоит ли качать права и идти напролом, или же есть какой-нибудь другой выход? — Анни… — в голосе Чарли больше нет железа. Только усталость. – Пожалуйста! Вот опять! Это его «Пожалуйста!»… И, выбирая между обреченным на провал бунтом и тактически выверенным отступлением, она решает отступить. На заранее заготовленные позиции, как говорит Гарри. Есть ведь еще один вариант решения этой мерзопакостной задачки. Совсем не тот, что выбрала бы сама Анни, будь у нее выбор, но выбора нет. Поэтому – будь что будет! «Делай, что должен…» — да? — Хорошо. Как скажешь. Пусть. Только тогда тебе придется со мной переспать.