Золото на голубом

Полотенце летит на пол. Если бы белая пушистая махровая ткань могла издавать хоть какие-то звуки при столкновении с полом палатки, она бы сказала: «Бум!» Так кажется Анни. А еще ей кажется, она никогда в жизни не видела такой точной иллюстрации к метафоре «уронить челюсть на пол». Потому что челюсть Чарли тоже готова изобразить пресловутый «бум». Нет, обошлось. Губы Чарли сжимаются в узкую злую полоску, словно боятся выпустить на волю непроизнесенные слова. Правильно боятся: иногда самое обычное слово посильнее Непростительного проклятия. В палатке, словно огромный магический нетопырь, висит молчание. Анни не спешит прогнать нетопыря: сегодня ей некуда спешить. Все-таки первым разбивает тишину Чарли: — Нет. Хватает со спинки стула куртку, которую она только что с таким наслаждением обнюхивала, и надевает на себя, торопливо застегнув все металлические пуговицы. Такой смешной… Боится, что она набросится на него и изнасилует? Даже в чем-то лестно, пожалуй! — Чарли! — Я не понимаю, в какую игру ты играешь, но – нет. — Чарли! — Что бы там ни произошло между нами, оно не будет результатом шантажа. Нет. Аннабель выслушивает эту ахинею с каменным лицом. Шантаж? Правда? — Чарли. Я сейчас обижусь всерьез и с… линяю отсюда, нафиг. Мы, драконы, существа обидчивые. И злопамятные. Чего у Чарли на самом деле в избытке – так это самоконтроля. И терпения. Целые чертовы горы самоконтроля и терпения. Вместо того, чтобы ухватить одного, отдельно взятого обидчивого дракона в охапку, перегнуть через колено и всыпать по-простому, по-маггловски, по первое число, он только делает несколько глубоких вдохов, на миг опускает веки и произносит: — Хорошо. Прости. Больше не буду. Объясни. «Я тебя люблю», — хочется сказать ей. Вот за это спокойствие, в которое он укутывает ее вдрызг расшатавшиеся за последнее время нервы, за стремление понять, за умение просить прощения, даже если не виноват. Рядом с ним она, сильная, может позволить себе быть слабой. Конечно, ничего такого она ему не скажет. Не о том сейчас речь. Но когда-нибудь – обязательно. А сейчас она просто подходит поближе. Десять шагов между ними – как целый ледяной континент, очень трудно договориться, почти невозможно быть услышанной. Чарли стоит и ждет. И – слава Мерлину! – не отшатывается при ее приближении. А то некоторые мужчины ее жизни отшатывались. И даже сбегали. Причем вовсе не метафорично, а очень всерьез. Но Чарли ждет – и даже не вздрагивает, когда Аннабель осторожно берет его за руку. Это ведь совсем не похоже на страстные объятия, не так ли? Просто касание рук. Она улыбается тайно, самой глубиной глаз, когда его пальцы очень бережно сжимают ее запястье. Кажется, под прохладной загорелой кожей пульс просто сошел с ума: это даже не сердцебиение – шторм. Больше двенадцати баллов по шкале Бофорта. (Больше гор Анни любит только море, но ей еще ни разу не довелось полетать над морем. Впрочем, какие наши годы!) — Сначала ты. Почему тебя так пугает возможность оказаться со мной в одной постели? По-моему, я тебе не противна. — Противна? Маленькая идиотка! – Чарли позволяет себе улыбнуться, совсем чуть-чуть, ровно настолько, чтобы сгладить грубость слов. Ему удается. – Быть с тобой – это все, чего я хочу. Хочу тебя всю – и очень надолго. Но не потому, что это надо для дела, и не сейчас, когда вокруг смерть. Сейчас это будет просто секс. А я хочу… Иногда непроизнесенные слова способны вышибить дыхание из груди. Теперь она это знает. — Доходчиво. Ты не хочешь просто секса, тебе надо большего. Но знаешь… То, о чем я прошу… Это не секс, Чарли. Это близость. Он внимательно слушает, забавно склонив голову к правому плечу, и действительно пытается понять. Всегда видно: пытается человек понять или только делает вид. — В чем разница? Аннабель все-таки решается совсем чуть-чуть сократить разделяющее их расстояние. Совсем чуть-чуть! Один крохотный шаг. — Близость. Доверие. Душа к душе. Общая подушка. Общий сон. Еще шаг. Совсем маленький. Крошечный. Оба вздрагивают, когда их бедра внезапно соприкасаются. — Секс не обязателен? — Что такое секс, Чарли? Твой член, моя вагина и какое-то количество фрикций с обязательным семяизвержением в финале? Он морщится. Иногда драконья прямота выглядит страшновато, проверено не раз. Но иногда без нее… — Да, что-то вроде этого. Ты еще забыла, что закрываешь глаза, когда кончаешь. Заметил! Змий. — Прости, Чарли. Детали не имеют значения. Как и позы. Оргазм может присутствовать, а может отсутствовать – это не главный элемент уравнения. Главный… Он привлекает ее к себе, прижимает к груди (широкая, надежная грудь с твердыми пластинами мышц, специально созданная, чтобы в нее было удобно утыкаться всяким там наивным… теоретикам). — Я понял: близость. — Чарли, ты просто охрененно умный, — бормочет Аннабель и, забывшись, водит носом по его обнаженной груди. Как раз там, где ее быстрые пальцы каким-то таинственным образом уже успели расстегнуть несколько пуговиц на куртке. (Проклятие драконьего нюха: драконы обожают запахи, они готовы коллекционировать их, точно драгоценные камни. Если это, разумеется, не запах падали. Но Чарли не имеет к падали никакого отношения. Чарли пахнет… жизнью. Утренней свежестью. Лаймом и бергамотом. Морем. Чем-то таким… с едва заметной горчинкой…) — Анни! – легкое касание губ где-то в районе макушки почти возвращает ее на грешную землю. Почти. Во всяком случае, она снова в состоянии вести неспешные беседы. А драгоценности подождут. Если все получится, у нее будет целая ночь и еще крохотный кусочек утра, чтобы разбирать, пропуская между пальцами, россыпь своих новообретенных сокровищ: бриллианты, топазы, янтарь… дымчатый хрусталь… нежнейшие опалы… лунный камень… «Чарли! Ты делаешь меня скрягой!» — Что значит «общая подушка»? — Гарри не рассказывал тебе про «драконьи сны»? Сердце Чарли под ее щекой почти пропускает удар. Значит, рассказывал. — Вот. Я предлагаю тебе просто разделить со мной сон. — Мы будем летать? Покажи человеку его мечту, и ты увидишь, как взрослый, разумный и где-то циничный дядька превращается в ребенка накануне Рождества. Наверное, нельзя прожить всю жизнь рядом с драконами и не заразиться тоской о крыльях. Аннабель поднимает руку и гладит его по щеке. Просто так. Как гладят ребенка. — Будем, Чарли. — К звездам? Она усмехается. — Нет, к тому самому проклятому артефакту. Я покажу тебе этот путь глазами дракона. И ты никогда больше не собьешься со следа. И приведешь к нему других. Он кивает. — Ты права. Это выход. – И снова касается губами ее макушки. Наверное, ему кажется, что такие, практически братские, поцелуи не таят в себе никакой опасности. Только вот интересно, сколько нервных окончаний у человека на его дурацкой МАКУШКЕ? Потому что у некоторых… ну… мр-р-р же!.. это не макушка… а… сплошная эрогенная зона. (Да, я знаю терминологию, я умею пользоваться интернетом, хотя и…) — Чарли! Сейчас же перестань! А то я плюну на твои знаменитые моральные принципы, и вместо ужина мы немедленно отправимся трахаться. До звона в ушах и до искр из глаз. — Та-а-акое заманчивое предложение! – лукаво тянет Чарли, но на всякий случай отодвигается, чтобы предательская макушка оказалась вне зоны досягаемости его губ. И то, как говорится, хлеб! – Ты произнесла слово «ужин». Я, между прочим, не жрал с самого утра. Прости, но мой основной инстинкт сейчас – это совсем не секс. Твои девичьи прелести проигрывают в жестокой схватке куску мяса. — Обидно слышать, – хмыкает Аннабель, — такой удар по моему самолюбию! Стало быть, секс отменяется. Пока они вместе накрывают на стол, режут салат, пока Чарли жарит мясо, напевая себе под нос какую-то смешную песенку на итальянском языке (не понятно ни слова, кроме «тра-ла-ла-ла», но действительно смешно, как будто кто-то щекочет травинкой босые пятки), в ее голову закрадывается несомненно шальная мысль, что вот такое совместное времяпрепровождение ничуть не хуже пресловутого секса. Она думает об этом, пока они готовят ужин. Пока неспешно ужинают. (Нет, неспешно ужинает так и не нагулявшая за день безделья аппетит Аннабель, а Чарли ест, будто проголодавшийся дракон: стремительно, смачно, аккуратно. Красиво. Чарли вообще красивый. И как это она раньше не замечала?) И пока убирают со стола, тоже. Но вот когда Чарли легким взмахом волшебной палочки трансфигурирует свое спартанское ложе в широкую двуспальную кровать с одной, что характерно, большой и мягкой подушкой и огромным лоскутным одеялом, похожим на изделия местных мастериц… Не думать о привлекательности секса становится практически невозможно. О чем думает Чарли, неизвестно. Должно быть, о том же. Очень сложно не думать о белой обезьяне, если она в наглую танцует перед тобой на пуантах. — Чарли… — жалобно шепчет Аннабель, — мне срочно надо к себе в палатку. На минуточку. — Нет, — решительно роняет Чарли. – Если ты сбежишь, то больше не вернешься. Знаю я вас, девчонок. — Ну, Ча-а-арли! Я не могу спать с тобой вот так… без пижамы… — Пижама… — Чарли чешет волшебной палочкой кончик носа, — это серьезно. Акцио пижама! Стоящий в углу палатки чемодан хлопает крышкой, выплевывая из своих недр самую настоящую маггловскую пижаму: серую футболку со спящим на облаке драконом и серые же шорты. Анни вопросительно выгибает бровь. — Чарли! Дракончик? Правда? Чарли краснеет, как какой-нибудь третьекурсник-хаффлпафец, застуканный за написанием любовной записки самой популярной диве Слизерина: — Подруга подарила. Бывшая. Мы будем трепаться или спать? — Ча-а-арли! Ты взрослый мужик! У тебя имеется личная жизнь. Это нормально. Вороватым движением Чарли торопливо прижимается губами к розовой мочке ее уха, проводит языком по изгибу раковины, жарко выдыхает: — Не ревнивая? Аннабель вздрагивает так, что клацают зубы. Ох ты ж! С каких, интересно, пор он одним прикосновением высекает из нее такие фейерверки? Спать с этим чудовищем на одной подушке? Спать?! Впрочем, ладно… Когда-нибудь она ему жестоко отомстит. За все. А сейчас – душ. Желательно, похолоднее. Но перед тем… Ее язык в точности повторяет то самое движение вдоль, на этот раз, ЕГО уха и заканчивает свой путь на жилке, нервно трепыхающейся на напряженной шее. — Чудовищно ревнивая. Просто чудовищно! И сбегает в душ, прихватив пижаму с драконом. Где-то на краю сознания плещется мысль, что сегодняшнее облако покажется ей довольно жестким. Пять минут – душ. Затем – еще минута на подгонку пижамы по размеру. Еще две – на то, чтобы высушить волосы специальным заклинанием и расчесать их до легкого потрескивания. Волос-то тех, если честно! Впервые в жизни Аннабель жалеет, что когда-то давно остригла волосы. С длинными возни было бы значительно больше. И это занимало бы куда больше времени. Время. То, чем она сейчас занимается, называется «тянуть время». (Признайся хоть самой себе, девушка-дракон! Ты собираешься лечь в постель с Чарли. И безобразно трусишь. В постель. С Чарли. Ты. Которая никогда в жизни не спала ни с кем в одной постели. Гарри и Северус, бравшие ребенка к себе, если тому случалось всерьез заболеть, разумеется, не в счет.) А посторонних мужчин, так уж вышло, в ее постели никогда не было. До сегодняшнего дня. Что ж! Теперь будет. Кто там совсем недавно рассуждал о близости, которая больше секса? Почему-то Аннабель кажется, что спать в чужой постели, да еще и надев чью-то чужую пижаму — это и есть та самая близость, которая больше. Мягкая серая ткань льнет к коже, словно ласковые ладони, короткие шорты почти не прикрывают бедра, оголяя довольно сомнительной красоты ноги. Зато футболку Анни оставила как есть и радостно в ней утонула. Ладно, это все ерунда! На философию ушло еще три минуты. Смысл? И она решительно покидает свое временное убежище. Чарли сидит на краю постели, уже переодевшийся в точно такую же, как у нее, пижаму с драконом, только темно-синего цвета. Видимо, у бывшей девушки было совсем плохо с воображением! Почему-то эта злоехидная мысль вызывает бурю положительных эмоций. (А то, что сильное поджарое тело Чарли просто отлично смотрится в майке и шортах, разумеется, совершенно ни при чем…) — Чего не ложишься? (Не смотреть на него. Только не смотреть. Невыполнимо! Ладно, смотреть. Но не пялиться.) — Жду, когда дама выберет, на какой стороне окажется удобнее ей. (На какой, на какой! Кто бы знал! Никогда не приходилось выбирать, ни разу в жизни…) Пусть будет правая. Аннабель ложится, торопливо подтягивает одеяло к самому подбородку, вызывая понимающую ухмылку Чарли, полуприкрыв глаза следит, как он, в свою очередь, занимает вторую половину. Между ними — совсем немного свободного пространства, но почему-то кажется, что целая пропасть. И общая подушка – словно хлипкий мостик над этой самой пропастью. Правда, подушка, как уже было сказано, довольно большая. — Чарли! Ты не мог бы… чуть-чуть сократить расстояние между нами? Ох! Ну почему все так сложно… Взмахом волшебной палочки он тушит светильники и действительно придвигается ближе, так, что Аннабель начинает чувствовать жар, исходящий от его кожи, и снова окунается в водоворот свойственных только ему запахов. Она и сама не замечает, как ее нос привычно утыкается в сильную шею возле ворота его футболки. — Ты сводишь меня с ума, — очень спокойно и как-то устало выдыхает Чарли. – Когда твое дыхание вот так ласкает кожу, я начинаю думать, что ошибся. — Снова-здорово! Это была твоя идея – подождать с физической близостью до лучших времен, не моя. Чарли резко переворачивается на бок, лицом к ней, и даже в темноте видно, как сверкают его глаза. — Анни! Тебя действительно ничего не смущает в наших отношениях? Смущает! Даже очень. Только ему об этом знать не обязательно. Во всяком случае не сегодня. — А тебя? («Гнусная привычка – отвечать вопросом на вопрос», — звучит в голове голос Северуса. Прости, папа!) — Меня – да. Смущает. Чертовски смущает. Его распущенные на ночь волосы щекочут ей нос, и она улыбается в темноте. Волосы пахнут шампунем с ароматом мяты и вереска. Дракон подгребает к себе поближе еще один – (нет! два!) – драгоценных камешка. Потом… ур-р-р… все потом. — Мне – пятьдесят два. Тебе – двадцать. Разве это нормально? Глубокий вдох. Сосчитать до десяти. Этого следовало ожидать. — Чарли! У меня два отца и ни одной матери. Разница в возрасте у моих родителей – двадцать лет. Я появилась на свет в золотом яйце. Меня родил дракон. Я не та девушка, с которой стоит говорить о норме. Тишину, упавшую между ними, можно потрогать руками – настолько она осязаема. Потом Чарли шумно вздыхает, правой рукой подтаскивает Аннабель к себе под бок, возится, укладываясь поудобнее. — Я носил тебя на руках, когда ты была маленькая. Учил заплетать косички немагическим способом, потому что твоим сумасшедшим родителям было не до того. Плел тебе венки из желтых одуванчиков и показывал, как нанизывать на суровую нитку красные ягоды рябины, чтобы получить самые красивые бусы на свете. Ты звала меня «дядя Чарли». Меня не покидает ощущение, что я — стареющий педофил со склонностью к инцесту. Анни очень хочет быть серьезной. Действительно очень-очень. Тут перед ней, можно сказать, открывают душу, а она… Но сил сдерживаться больше нет, смех рвется из груди, и, если не выпустить его немедленно, начнет бить из ушей, будто паровозный пар. — Прости, Чарли… Я просто… — Это действительно настолько смешно? – он все еще пытается быть серьезным и даже слегка обидеться, но очень трудно обижаться, когда тебе фыркают в подмышку и периодически всхрюкивают, срываясь в неприличное ржание. Анни уже просто не может говорить, а только трясет головой, надеясь, что мудрый Чарли (ну, временами все-таки мудрый) истолкует эти тело— и головодвижения так, как ему будет удобнее. И он, разумеется, истолковывает. — Дебил, да? — Угу… — смех отступает, оставляя после себя легкое послевкусие пузырьков шампанского, лопающихся на языке и где-то в глубине живота. – Но я тебя и таким люблю. Признание. Мордредова задница! Допрыгалась. Кто здесь дебил, спрашивается? Разве то, о чем они говорят весь вечер, похоже на разговор о любви? Секс, близость, даже совместные сны – ладно, куда ни шло! Но – любовь? Анни, деточка, окстись! Он и так уже напуган – дальше некуда. Сейчас ты останешься в постели одна. Плавали, знаем! — Мерлин, помоги мне! – выдыхает Чарли – и находит в темноте ее губы. Поцелуй легкий, почти невесомый, словно крыло бабочки, но такой пронзительно-нежный, что душа срывается куда-то в бездну и ни за что не желает возвращаться в тело, особенно, когда он отрывается и роняет почти неслышно: — И я. Неслышно? У драконов отличный слух. Анни прижимается к нему всем телом, обвивает руками, целует, будто сумасшедшая, все, до чего только может дотянуться: лоб, брови, ресницы, нос, скулы, губы, шею, ключицу, плечо сквозь ткань пижамы… — Анни. Остановись. Дышит тяжело. Правильно так дышит. Остановиться? Р-р-р! Драконы не останавливаются и не отпускают своей добычи. — Анни! Ты обещала. А еще драконы никогда не нарушают своих обещаний. Аннабель откатывается на самый край постели и старательно проделывает комплекс дыхательных упражнений, который однажды ей продемонстрировал знакомый монах с Тибета. У нее довольно обширный список знакомых, и мудрые советы от этих знакомых – на все случаи жизни. Дыхание постепенно приходит в норму, а вот сердце – нет, но это исключительно ее проблемы. — Ты меня не хочешь? Ей довольно трудно дается восприятие концепции «любит, но не хочет», но ради Чарли она готова сделать над собой усилие в этом направлении. Взаимопонимание – великая вещь для тех, кто хочет спать на одной подушке. — На данный момент мне ужасно хочется трансфигурировать эту дурацкую пижаму в латы. Помнишь, в Хоге в каждом коридоре стояли такие жутковатые, покрытые пылью рыцарские доспехи, и домовики по праздникам выводили с них ржавчину? — Тебе хочется трансфигурировать в них твою или мою пижаму? – на всякий случай уточняет Аннабель. Иногда у нее что-то делается с логикой: она перестает понимать собеседника. — Обе, — честно отвечает Чарли. – Когда ты рядом со мной… такая потрясающая, молодая, горячая… настоящая, то я могу думать только о том, как избавиться от этих проклятых тряпок и… От доспехов избавиться было бы значительно труднее. — А еще мы могли бы положить между нами меч, — понятливо кивает Аннабель. – Чарли, ты же волшебник. Всего одно движение палочки – и все исчезнет: и меч, и доспехи. — А палочку выкинуть в окно… — мечтательно тянет Чарли. – И до утра – никаких дурацких мыслей и поползновений. — Доспехи и мечи не способствуют совместным снам, Чарли, — грустно шепчет Аннабель. – Мы же не маньяки какие-нибудь, в конце концов. Взрослые люди. Не изнасилуем же друг друга во сне, правда? А твой утренний стояк я как-нибудь переживу… Чарли облегченно хихикает и снова притягивает ее покорное тело к себе подмышку. — Анни! Юным прелестным барышням не положено знать таких подробностей о функционировании наших примитивных мужских организмов. — Кто тебе сказал, что юная прелестная барышня не может быть, по совместительству, прожженной шлюхой? Плечо Чарли ощутимо каменеет под ее щекой. — И?.. — Просто шутка. Не напрягайся. Правда думаешь, что, живя в одном доме с Гарри и Северусом, я до сих пор не в курсе, что происходит с мужчинами по утрам? Плечо расслабляется. — Иногда мне хочется, чтобы в твоей жизни было чуть больше простых вещей… — Иногда мне и самой этого хочется… Если бы наши желания были водой, мы все были бы русалками. Даже ты. И знаешь… Ты был бы невероятно красивой русалкой… Русалком… — Тритоном… — улыбается в темноте Чарли, чувствуя на своем плече ее сонное дыхание, и, думая, что ни за что не уснет, уже через мгновение тоже соскальзывает в сон, чтобы наконец обрести крылья.