Золото на голубом

Чарли Уизли возвращается домой. Пожалуй, впервые в жизни у него такое отчетливое чувство, что он возвращается домой. Туда, где его ждут. А еще он возвращается домой победителем. Победа поет в его жилах, будто он стоит на арене древнего Колизея под ликующие вопли опьяненной кровью толпы. И хотя их сегодняшний поход еще не конец пути, но, определенно, начало этого самого конца. Потому что они нашли пирамиду. Нет, не пирамиду. Они нашли саркофаг. Там, на самом дне подземного черного озера, к которому его вывел их с Анни совместный сон, стояла каменная пирамида, уменьшенная копия печально знаменитых ацтекских пирамид, на верхних площадках которых меднокожие горбоносые жрецы когда-то приносили кровавые жертвы своим свирепым богам. Жертв и крови было столько, что и сегодня, спустя полтысячелетия, маги, приближаясь к развалинам этих пирамид, ощущали веяние древнего зла. Как и здесь, в лабиринте подземных пещер, на дне безымянного ледяного озера. С одной только разницей: здесь древнее зло уже почти стерлось, точно отпечаток кровавой ладони под действием подводных течений. То есть оно обитало на этом самом дне – и достаточно долго. А теперь его не было. На берегу озера при ближайшем рассмотрении обнаружились вполне однозначные следы пребывания человека: окурки маггловских сигарет, сплющенные жестяные банки из-под пива, следы тяжелых ботинок в пыли и еще один след – словно по берегу из озера тащили что-то тяжелое. Несложно догадаться, что именно. Чарли не в первый раз сталкивался с теми, кого магглы именовали «черными археологами», и каждый раз его буквально передергивало от отвращения. Эти люди врывались в древние святилища, разоряли чужие гробницы, активировали древние проклятия, подвергая опасности целые народы или популяции магических тварей – и все это даже не ради благородного стремления к знаниям, а так, ради наживы. Ради забавы. Впрочем, зря он психует. Чем эти «черные», в сущности, отличаются от их собственных «черных», тех, скажем, в серебряных масках? Люди – они такие… люди. Хоть маги, хоть магглы… Теперь зато стало понятно, почему древнее проклятие так «рвануло». Весь каменный «саркофаг» был покрыт иероглифами, блокирующими чары. Ну, а когда «искатели приключений» извлекли артефакт… (Кто же виноват, что артефакты в ту пору делали из чистейшего золота!) Осталось проследить наземный путь магглов, отобрать вещь, излучающую проклятие (судя по развитию эпидемии, эта пакость еще не покинула пределов Мексики), выяснить, как работает золотая пирамида, и блокировать чары. Кстати, саркофаг Чарли и его ребята аккуратнейшим образом подняли на поверхность озера для дальнейшего изучения, но в лагерь не поволокли. Мало ли… История набирала обороты, дело сдвинулось с мертвой точки. Чарли было, чем гордиться. И все это стало возможным благодаря Аннабель. Анни. Его Анни. Его золотая девочка. Чарли улыбается, вспоминая. Солнце. Солнца было столько, что весь мир казался отлитым из чистого золота. Или это так видят солнце драконы? По правде сказать, Чарли не сразу понял, что произошло: вот только что его голова лежала рядом с головой Анни на огромной подушке и травяной запах ее волос щекотал ему ноздри, а уже через несколько мгновений он летит высоко-высоко в синем прозрачном небе, и огромное солнце, встающее над пиками гор, заливает весь мир золотом своих лучей. И Чарли не сразу понимает, что в небо его несут крылья. Крылья! И тело – стремительное и сильное, словно созданное для того, чтобы вспарывать воздух и нырять в облака, оглашая мир победным ревом, от которого с гор сходят снежные лавины. И… Это нельзя назвать полетом. Это просто – чистейший восторг, самое правильное из того, что могло бы произойти в его жизни. Это то самое изначальное волшебство, для которого не требуется волшебная палочка, чистая магия, воплощенная в одном-единственном существе – драконе. Чарли всегда это знал. Но одно дело знать, стоя двумя ногами на твердой земле или оседлав ненадежный черенок метлы, и совсем другое – самому став драконом. Сейчас Чарли ни минуты не сомневался в той версии сотворения мира, где было сказано, что нашу Вселенную сотворил своей песней Великий Дракон. Летящий над отрогами гор Сьерра-Мадре Чарли и сам чувствует в себе силы одной восторженной песней сотворить мир – или его маленький кусочек. «Ты и творишь, — слышится в голове знакомый голос, — каждой новой песней». Анни! Это она – прекрасный золотой дракон с черными крыльями, самое совершенное существо, виденное им в жизни. Ее длинное гибкое тело, сияющее золотом чешуи, рассекает пространство и время, а под ее крыльями поет Вечность. И Чарли знает эту мелодию – с самого начала и до самой последней ноты, будто сам ее сочинил, будто она всегда жила в его сердце. В это мгновение он отчетливо понимает, что все его любови, включая болезненно-пронзительное чувство к Гермионе — это совсем не любовь. Или не совсем любовь. Подобие. Гипсовый слепок. Нечто, созданное при помощи копирующего заклинания. А настоящее… Вот же оно, рядом, стоит только протянуть руку… То есть крыло. И он подлетает ближе, чтобы смешались воздушные потоки под взмахами их крыльев, чтобы раскалился воздух от жара двух тел, чтобы два выдоха драконьего огня, вырывающиеся почти одновременно, смешались в одно пламя: синее с золотом. Потому что (Чарли-человек никогда бы не обратил на это внимания) драконье пламя имеет глубокий тайный оттенок того же цвета, что и драконья чешуя. (Особенно, когда один дракон хочет таким образом произвести впечатление на другого дракона, да!) Пламя, что выдыхает Анни – чистейшее золото с легкими черными язычками. У пламени Чарли – кобальтово-синий оттенок, как и его крылья. («Я, конечно, слыхал про Синюю птицу, но… чтобы синий дракон!» — «Ты очень красивый! Лучше всех Синих птиц в мире!» — «Поверю на слово!») Так, тело к телу, крыло к крылу, они поднимаются вместе в звенящую высь, туда, куда не залетают даже самые синие птицы, туда, где не бывал ни один человек, даже драконьи всадники, туда, куда драконы взлетают только с теми, кого… «Чарли! Нам пора возвращаться». Зачем? Почему? Разве не ради этого совместного безумия они оторвались от земли? Если я больше никогда в жизни не стану драконом, то пусть со мной хотя бы останется этот полет!.. «Чарли! Я тоже не хочу возвращаться, но у нас дело». Дело. Чарли ненавидит это слово. Это что-то вроде его персональной «Авады». Смертельно. И неизбежно. Да. Если что-то сейчас и в состоянии вернуть его с того самого, последнего неба в зону земного притяжения, то это дело. Его — мордредовы подштанники! — дело. Как странно, что про дело вспоминает Анни, а не он сам, умудренный жизненным опытом, ответственный, закаленный в битвах с суровой реальностью мужик. Совсем крышу снесло… «Конечно, девочка». Земля приближается стремительно, еще стремительнее, чем убегала вниз, словно притягивает их к себе на толстенном магическом канате, и вот уже снова видны подробности, земные приметы, от которых он всего несколько мгновений назад готов был отказаться навсегда: морщинистые складки гор, поросшие лесом, кое-где небольшие, кажущиеся какими-то ненастоящими рядом с темной хвойной зеленью шапки снега на самых высоких пиках, серебристые ниточки горных речушек… «Нам туда», — говорит Анни, закладывая крутой вираж над одной из скал, и Чарли краем глаза успевает отметить (и запомнить) расположение их палаточного лагеря. Некоторое время они летят целеустремленно и молча, старательно не думая о всяких глупостях, вроде совместных полетов к звездам. (Во всяком случае, Чарли очень старательно об этом не думает, хотя получается у него, по правде сказать… так себе.) Но пока слабая человеческая составляющая его «я» трепыхается в сетях огненных переживаний, дракон внимательно фиксирует особенности местности, запоминает комментарии Анни (все-таки хорошо, что оба они не совсем драконы и, следовательно, могут общаться не только мыслеобразами), вникает в подробности. Впрочем, все эти подробности приводят их, в конце концов, именно туда, где он уже был накануне со своей поисковой группой: тщательно замаскированной пещере на склоне одной из гор. (Вон и не заметная для магглов руна альгис, символизирующая защиту от опасности и одновременно – предупреждение. Имеющий глаза да увидит.) Первой в пещеру ныряет Анни. Чарли с трудом подавляет зародившийся в груди грозный рык: его дракону очевидно, что в пещере опасность и первым идти должен он. «Т-с-с! – нежно шепчет Анни, — никакой опасности, это всего лишь сон. И ты не знаешь пути». Он не знает пути, это точно. Но зато он знает, что если что-нибудь случится с ней… «Ничего не случится…» — драконы не умеют улыбаться. Но он чувствует эту солнечную улыбку где-то возле болезненно сжавшегося сердца. Вот ведь! Легилименции у папеньки нахваталась? «Ты слишком громко думаешь. Лучше запоминай». И он старательно запоминает: повороты, спуски, ответвления коридоров, порой кажущихся слишком узкими, чтобы в них мог протиснуться взрослый дракон. («Европейский дракон, — поправляет себя Чарли. –Кетцалькоатль значительно уже, почти змея, только вся в перьях. И строение крыльев у него ближе к птичьему. Так что местным здесь было бы даже вполне комфортно»). Но кое-как протискиваются и они. Перелетают через бездонные провалы, в которых слышно, как шевелится безглазая подземная нежить, минуют черные озера. («Не то, — в очередной раз качает головой золотой дракон Анни. – И это все еще не то».) Путь кажется бесконечным. Они давно миновали развилку, где поисковая партия Чарли вчера свернула не в ту сторону, а до цели еще далеко. Те, кто хотели спрятать проклятый артефакт, подошли к делу со всей ответственностью. Потом драконье зрение, которому не нужны никакие подсветки в виде «Люмоса», начинает отмечать на стенах защищенные магией остатки древних фресок. Магия со временем поистерлась и выцвела, точно старые краски, так что сохранилось далеко не все, но вскоре стены пещеры уже можно читать, как старую книгу: дополняя воображением утраченные сцены, додумывая детали. Вот Пернатый Змей Кетцалькоатль обвивает своим огромным драконьим телом каменную пирамиду, а вокруг него стоят люди в одеждах жрецов. Вот он же, но уже в образе краснокожего человека с раскосыми злыми глазами в радужной короне из перьев птицы кетцаль восседает на троне, что стоит на вершине все той же Великой пирамиды, а перед ним — на коленях, сложив ладони в жесте покорности и мольбы, смуглые люди с бритыми удлиненными черепами. На следующем изображении жрец кладет к стопам своего бога трепещущее сердце, вырезанное из груди поверженного пленника. «Мило», — комментирует стоящая рядом Анни. То есть, разумеется, золотой дракон. Чарли кивает. В сущности, мир мало изменился с тех пор, как были сделаны эти рисунки. Люди до сих пор приносят кровавые жертвы своим многочисленным богам. И без разницы, как зовут этих богов. Достаточно, например, вспомнить одну приснопамятную змеелицую безносую тварь. А вот это уже интереснее! Соплеменники тех, чьи сердца еще дымятся на вершине Великой пирамиды у сиятельных стоп бога Кетцалькоатля в радужных сандалиях, взявшись за руки творят некий обряд, в результате чего перед ними в сиянии черного (ого-го-го, однако!) пламени возникает среди непонятных пылающих иероглифов золотая пирамида. На последней картине (самой большой по размеру) Пернатый Змей Кетцалькоатль в обличие дракона издыхает в страшных муках (неведомый художник не поленился в подробностях изобразить раны и язвы, покрывающие смертное тело бога) рядом с той самой золотой пирамидой. Вокруг видны бездыханные тела жрецов. «Оружие, способное убить бога, — потрясенно говорит Чарли. – Бедные драконы! У них не осталось ни одного шанса, если мы не обуздаем эту смертоносную штуку». «Ты сможешь, — улыбается Анни. – Кто, если не ты?» Ее драконьи глаза (черные, с вертикальным желтым зрачком) близко-близко, так, что в них вполне можно утонуть, будто в том черном озере, отражающемся на самом дне драконьего взгляда. Бездна воды – в бездне глаз, магический коридор зеркал… Чарли встряхивает головой, словно сбрасывая наваждение – и все исчезает. В последний миг, за минуту до пробуждения, он действительно видит подземное озеро, возле которого заканчивается коридор с фресками, и понимает, что не забудет его никогда. Рано утром, почти за час до рассвета, он покидает палатку, в которой все еще спит Аннабель, его Анни, его золотой дракон. Спит, обхватив подушку тонкими загорелыми руками, в розовом ухе – янтарная капелька сережки, обветренные губы чуть-чуть приоткрыты, и легко подрагивают на щеке кончики черных ресниц. Сейчас она выглядит намного моложе, чем вечером – совсем ребенок. (С такой не сексом заниматься, а только укачивать на руках и целовать в висок, да кто же тебя спросит, старый ты дурак!) Чарли, не удержавшись, все-таки прижимается губами к влажному от сна виску и быстрыми шагами выходит прочь, в зарождающийся рассвет. А когда рассвет сменяется закатом, экспедиция возвращается в лагерь. «Интересно, где сейчас Анни?» — думает Чарли, аппарировав прямо к своей палатке, чтобы переодеться и принять душ, смывая с себя гадкий запах подземелий. Анни может быть где угодно: даже в образе дракона носиться под облаками. Кто сказал, что начальник экспедиции для нее такой уж непререкаемый авторитет? Девушки в возрасте двадцати лет превыше всего ценят свободу. Особенно, если это девушки-драконы, случайно подпустившие начальника экспедиции на расстояние вытянутой руки. Так что… Анни может быть где угодно. Сердце Чарли сжимает ледяная хватка мгновенной и какой-то нелепой тоски: он, кажется, отдал бы многое, чтобы сейчас войти в свою палатку и услышать, как Аннабель напевает, готовя ужин к его возвращению. Глупая это штука – мечты. Особенно, когда тебе за пятьдесят. Когда-то он пел: «Ты не бойся прихода вечера», а теперь стал бояться вечеров. Должно быть, возраст. Должно быть, чертов переизбыток одиночества. Но если он сделает все, как надо, если не станет спешить, не попробует посадить дракона на золотую цепь, то, возможно, когда-нибудь можно будет войти в свою палатку (или в свой дом с белеными стенами и синими ставнями, во дворе которого поскрипывают на ветру тяжелые дубовые качели), а там его будут ждать. Его будет ждать… Анни! Она все еще спит на той самой кровати, с которой он встал сегодня утром, все также прижимаясь щекой к подушке, разделенной ими на двоих. И, с одной стороны, это кажется необыкновенно правильным, а с другой… Человек не может просто так взять и проспать весь день! — Анни! Трепетание сонных ресниц, неопределенное движение острого плеча, попытка пошевелиться, закончившаяся ничем. — Уже уходишь? – не открывая глаз. Чарли становится страшно: — Уже вернулся. Сейчас вечер. — Правда? – Анни глухо вздыхает и снова утыкается в подушку. – Прости… Так хочется спать… И голова опять болит… — Голова? – Чарли садится на постели и осторожно кладет ладонь на небольшой кусочек лба, виднеющийся из-под черной челки. Руку хочется немедленно отдернуть – такой жар источает влажная от бисеринок пота смуглая кожа. – Давно у тебя болит голова, ребенок? — Три дня… Кажется… Это ничего… Вот я посплю, и все… пройдет… И она действительно засыпает. А Чарли хочется взвыть волком-оборотнем под полной луной: на кисти маленькой руки, которую он очень осторожно вытаскивает из-под подушки и подносит к глазам, между тоненькими пальчиками, напоминающими сейчас обезьянью лапку, на предплечье, в локтевом сгибе и везде, даже на видимом участке щеки и возле уха заметны крохотные, пока еще похожие на укусы зловредных тропических насекомых, но от этого не становящиеся менее узнаваемыми для того, кто знает, что следует искать, язвочки – первый симптом драконьей чумы