Золото на голубом

На Флоренцию обрушились дожди. Еще вчера солнце играло на красной черепице купола Брунелески, выбеливало до почти нестерпимого сияния ажурное кружево готических фасадов, бликовало на стеклах крохотных автомобильчиков, то и дело снующих, точно разноцветные деловитые жуки, по узким средневековым улочкам городского центра, превращало медленные, ленивые воды реки Арно в зеленое бутылочное стекло, кусало за локти и коленки беспечных туристов, решивших ухватить последний незапланированный кусочек внезапного осеннего тепла. А сегодня все это смыл дождь. Небо стало серым, точно в родном Лондоне, пахло влажным камнем и почему-то канализацией, толпы, передвигавшиеся по улицам, значительно поредели и боязливо скрылись под капюшонами, прозрачными дождевиками и разноцветными зонтами. Гарри и Северус тоже приобрели огромный черный зонт-трость и, как ни в чем не бывало, бродили под ним, не обращая внимания на любопытствующие, осуждающие, а порою и завистливые взгляды прохожих. Разумеется, они не ставили перед собой цели специально шокировать кого-либо прилюдным проявлением близости, но даже большой зонт, как выяснилось, делал эту прилюдную близость абсолютно неизбежной: так получалось, что вдавливались друг в друга плечи, прижимались друг к другу локти и, вообще, все это было… слишком близко, словно в залитом дождем мире остались только они одни. При этом Северус делал вид, что хмурится, а Гарри не делал никакого вида — просто от души наслаждался возможностью идти по улицам, почти прижавшись друг к другу под огромным черным куполом зонта. (Не изумлять же было, в самом деле, несчастных магглов старыми добрыми Водоотталкивающими чарами! Уж лучше зонт.) А в номере отеля никакого дождя не было. Там по-прежнему светило солнце. Для двоих. На несколько бесконечно-долгих часов они просто выпадали из реальности, погружаясь друг в друга, точно в море, беря и отдавая, созидая общую, только им подвластную Вселенную, сияющую и огромную. Бесконечную. Не схлопывающуюся в ноль после взрыва очередного оргазма, а наоборот – растекающуюся под кожей тысячами новых созвездий. «Северус! Я голоден, будто какой-нибудь бармаглот». «Почему «будто», Поттер? Ты и есть – самый настоящий бармаглот. Ненасытная тварь, посланная мне Мерлином в наказание за прошлые и будущие грехи». «Ненасытная тварь… Мр-р-р! Мне нравится!» «Поттер! Я старый, больной человек… Третьего тура мне, определенно, не пережить! Да и тебе уже пора о душе подумать. Тоже ведь не мальчик». «О душе… — губы ненасытного Поттера скользнули по ребрам, прочертили дорожку из поцелуев вниз, через напрягшийся живот, прихватили кожу на выступе тазовой кости (Снейп с обычной прагматичностью именовал все эти свои восхитительные выступы «мослами»), задержались возле подвздошной впадины… — Что есть душа, Северус?» «Желаешь философствовать?» «Желаю!» Как известно, Вселенная всегда прислушивается к желаниям Гарри Поттера, и кто такой Снейп, чтобы с нею спорить? Тем более когда к губам подключается язык и совсем немного – зубы. В этот момент Северус забывает про возраст, про усталость, про третий раз, про годы совместной жизни – про все. Секс с Поттером неизменно – словно совместный полет к звездам, словно те самые «драконьи сны» в многоголосице органного хора, словно… Ме-е-е-ерлин! Снейп тоже желает философствовать! О смысле жизни. Вот только подомнет под себя податливое горячее сильное тело – и смысл жизни раскроется во всей своей первозданной абсолютности. Или это еще не совсем смысл жизни? Поттеровский низкий стон срывает крышу и напрочь выметает из головы остатки мыслей, оставляя только раскаленную лаву желаний. «Мой!» Иногда это больше всех слов мира, вернее всех заклятий, ценнее всех написанных магами и магглами книг. «Мой!» — отзывается Поттер. Хорошо, что при мысленной речи не надо экономить дыхание. Дыхание им сейчас жизненно необходимо, иначе можно просто сдохнуть, захлебнуться, не выжить – слишком много… всего. Слишком много жизни. Слишком много солнца. Когда Северус наконец падает рядом с Гарри на пропитанные потом, сбившиеся в ком простыни, солнце продолжает сиять под сомкнутыми веками. Солнцу плевать, что за окном идет дождь. «Северус! Я бы все-таки поел…» — выразительное и довольно агрессивное урчание поттеровского желудка не дает ни на минуту усомниться в искренности его намерений. «Бармаглот…» «Ты опять…» «Что тебя так удивляет, Поттер? Я всего лишь последователен». Ответом ему служит еще одна возмущенная рулада поттеровского желудка. «Я тоже, — усмехается Гарри. – Пойдем есть?» Спорить с поттеровским желудком – еще более бессмысленное занятие, чем спорить со Вселенной – это Северус Снейп за годы совместной жизни с Героем Магического Мира выучил буквально наизусть. «Мясо… — мечтательно тянет Герой. – Много мяса». Дракон – он и во Флоренции дракон. «Стейк, — принимает решение Снейп. – По-флорентийски. Именно то, что нам сейчас надо». Дождь будто ждал, когда они выберутся из своего персонального солнечного рая: тут же с удвоенной силой застучал по черному зонту, радостно захлюпал под ногами, порывом мокрого ветра забрызгал поттеровские очки. «Аппарируем?» — Гарри зябко вздрогнул, беря Северуса под руку и прижимаясь к нему плечом: нестерпимо хотелось еще немного тепла и нежности. И мяса. Быстрее и больше. «И нас размажет – отсюда и до Аляски, — ухмыльнулся Снейп. – Силы надо рассчитывать реально, Поттер». «Се-е-ев!» «Не ной. Идея с третьим разом была твоя. Так что – ножками, ножками… И кстати: не смей называть меня «Сев». Ненавижу». Гарри улыбнулся знакомым (таким знакомым!) ворчливым интонациям. Все хорошо. Все просто замечательно! И если «ножками, ножками», тогда – к «Данте». Ресторанчик «У Данте» находился на самом пересечении всех возможных туристических маршрутов – напротив церкви Санта-Мария-дель-Фьоре, с видом на обожаемый Поттером Баптистерий. Поэтому здешние цены не назвал бы божескими даже самый завзятый оптимист. Зато мясо… Стейк по-флорентийски там умели готовить именно так, как нравилось Гарри и Северусу: очень много мяса, сумасшедшей вкусности корочка, нежный сок пополам с кровью… Поэтому изредка, когда было лениво искать «настоящие» траттории вдали от туристических толп, они заглядывали к «Данте». Там их уже знали: усаживали за один и тот же столик под бежевым полотняным навесом (всегда свободный к их приходу, что Гарри не мог объяснить иначе, как темномагическим колдовством Северуса), вежливо уточняли заказ: два стейка по-флорентийски, фокачча с морской солью и розмарином (Снейп на кулинарные изыски Поттера ехидно хмыкал себе под нос про «молодой, растущий организм») и бутылка кьянти. Обслуживала их всегда одна и та же официантка: коротко стриженная мулатка с решительными ухватками настоящего мачо, работала быстро и четко, точно проводила военную операцию, а немаленькие чаевые принимала с надменным безразличием принцессы инкогнито. Под навесом они оказались в гордом одиночестве: большая часть посетителей предпочла теплую тесноту внутреннего помещения влажной прохладе улицы. И это было к лучшему. Никто не следил за тем, как медленно скользят по деревянной столешнице навстречу друг другу руки, как едва шевелятся губы в беззвучном, но от этого не менее насыщенном диалоге, как многозначительно соприкасаются под столом колени. Приготовление настоящего стейка по-флорентийски – дело чертовски долгое. В этот день дождь был как-то особенно по-осеннему грустен. Словно и не существовало совсем недавно над головами пронзительно-голубой эмали неба, словно не ложились под ноги разноцветными отсветами фейерверки готических витражей в торжественной глубине старинных соборов, словно не пах воздух Флоренции по утрам свежевыпеченным хлебом. Кьянти слегка горчило на губах, а сердце сжималось от странного предчувствия. Город прощался с ними, не желая отпускать. Прощался и плакал. «Северус, давай сходим к Давиду». Снейп вскинул глаза, до этого момента внимательнейшим образом изучавшие хватку поттеровских пальцев на тонкой ножке пузатого бокала с темным рубиновым вином. «Соскучился? Мне начинать ревновать?» «Соскучился. Начинай». Эту игру они придумали еще тогда, когда Гарри впервые открыл для себя микеланджеловского Давида (помнится, в каком-то маггловском альбоме по искусству Ренесанса): Поттер расписывает красоту мраморного изваяния (не скупясь на подробности), а Северус ревнует. Гарри находил это забавным. Как ни странно, мрачный, погрязший в собственных комплексах Снейп (во всяком случае, именно таким он был до своей смерти), совершенно не умел ревновать. Нет, он, конечно, хмурился, играл желваками на острых скулах, презрительно кривил рот на словах «твоя бывшая» или «твои сумасшедшие приятели», язвил, укоризненно сопел, стоило Поттеру в очередной раз задержаться на работе, но… Никогда не ревновал по-настоящему. Словно бы однажды позволил себе поверить: его можно любить. Любить без условий и без оглядки на мнение света. Невзирая на. Вопреки. «Почему ты думаешь, что я тебе не изменяю?» «Поттер, это смешно. Ради меня победитель Волдеморта отказался от женщин. Стал драконом. Родил ребенка. Завязал мертвым узлом всю бюрократию магической Британии. Кто мне соперник в этом мире?» И вот совершенно неожиданно соперник все-таки обнаружился: очень, как выяснилось, трудно соревноваться в глазах возлюбленного с пятиметровым обнаженным гигантом, созданным резцом самого настоящего гения. Тем более когда этот самый гигант оказывается рядом с вами, что называется «во плоти». Стоило им появиться во Флоренции, и у Гарри от Микеланджело натурально «снесло крышу»: не было дня, чтобы они не посещали капеллу Медичи, музей Дуомо или – ах, да! – Академию. Давид… Снейп чертыхался, будто последний маггловский люмпен, вспоминая свое неласковое детство с вечно пьяным отцом в Тупике Прядильщика, выразительно скрипел зубами, бросал косые взгляды исподлобья, ехидно прохаживался по внезапно открывшейся у некоторых бывших авроров страсти к прекрасному – все бессмысленно. Стоило Гарри увидеть Давида, и он выпадал из реальности не меньше, чем на час (Северус проверял). «Ты не понимаешь, — говорил Поттер, завороженно следя глазами затаенное движение крови в венах мраморной кисти руки, — он живой. И никакой магии…» Снейп не понимал. Его все эти эстетские тонкости и изыски занимали мало. В то время, когда Гарри замирал напротив мраморного гиганта, Северус замирал, усевшись где-нибудь в стороне на деревянную скамью и глядя на Гарри. С его точки зрения, живой Поттер был куда прекраснее мраморного Давида. Правда, озвучивать свои выводы он не собирался: хватит с Поттера и того, что Северус покорно таскался с ним на эти, ставшие почти ежедневными, «свидания». Иногда Гарри предлагал Снейпу не ходить в Академию, а, скажем, подождать где-нибудь в кафе за порцией дивного флорентийского мороженого. (После своего внезапного «воскрешения» Снейп неожиданно заделался сладкоежкой, хотя и тщательно это скрывал. Дома они стали завсегдатаями Фортескью, куда порою аппарировали из далекой Румынии только лишь для того, чтобы Северус мог со снисходительным видом отдать должное разноцветным шарикам волшебного лакомства. Правда, признаться в подобной слабости значило разрушить тщательно лелеемый Снейпом образ сурового мизантропа, и потому Гарри вынужден был усиленно делать вид, будто это именно его простая, наивная, детская (как любила иногда поностальгировать непотопляемая Рита Скитер) душа не может жить без всяких дурацких сладостей.) Впрочем, оторвать Северуса от созерцания Поттера, созерцающего Давида, не могли бы ни все мороженое магического мира, ни знаменитые на всю Италию флорентийские ледяные шарики со вкусом манго и шоколада. Поттер был, определенно, круче манго и шоколада. И да! – еще тирамису. Правда иногда, вот как сейчас, Снейпа посещала крамольная мысль: совместить Поттера, манго, шоколад и еще пару-тройку экзотических вкусов в одной, отдельно взятой постели, но он всегда думал, что время на подобные рискованные эксперименты у него еще есть. А внезапно оказалось — нет. Потому что Поттер шел к Давиду прощаться. Это Снейп понял совершенно отчетливо в тот момент, когда Гарри поставил на деревянный стол в маггловской забегаловке свой бокал с кьянти и просительным, почти виноватым (было бы из-за чего, на самом деле!) тоном сказал: «Северус, давай сходим к Давиду». К Давиду так к Давиду. Судьба обделила Северуса Снейпа провидческими талантами профессора Трелони, но с тех самых пор, как он исхитрился побывать в шкуре дракона, иногда ему со всей отчетливостью становилось видно: будущее меняется на глазах. Будто та самая пресловутая ось мироздания проходила прямо через его не слишком здоровое человеческое сердце. В такие минуты хотелось плотно зажмурить глаза и начать дышать глубоко и ровно – пока не отпустит. «Опять накрыло?» — осторожно спрашивал Поттер. Северусу достаточно было просто кивнуть. Гарри знал. Ему ничего не требовалось объяснять. Иногда Северусу казалось, что «одна душа на двоих» — это совсем не метафора. Вот и сейчас… «Соскучился? Мне начинать ревновать?» Поттер улыбается грустно. Улыбается – потому что положено. Северус Снейп играет Отелло в своем личном театре одного актера. И зрители должны быть благодарны. Грустно – потому что Поттер и сам отлично чувствует: время в старинных песочных часах подошло к концу и последние песчинки медленно-медленно стекают вниз, оставляя после себя пустоту. Даже дождь за краем полотняного навеса позволяет себе замереть, оставив в воздухе знобкую водную взвесь и как бы намекнув в перспективе на несколько крохотных осколков чистого синего неба. Впрочем, можно ли верить дождю, вот в чем вопрос? Неторопливо и со вкусом расправившись со стейком и дав невозмутимой официантке чаевых значительно больше обычного, отчего ее правая бровь с крохотной серебряной капелькой пирсинга все-таки изумленно ползет вверх, они неспешным шагом бредут по давно изученному маршруту в сторону Академии. Уже на подходе, в каком-то тесном переулке, Поттер, оглядевшись по сторонам, набрасывает на обоих легкие чары Отвлечения внимания: наступать на ноги не будут, но и не заметят, когда два мужика внезапно материализуются в самом начале бесконечной очереди, практически у билетных касс. Входить к Давиду без честно оплаченного билета Поттер категорически отказывался: магия там или не магия, но за все в этом мире надо платить. В том числе и за любовь. Особенно – за любовь. В этом Северус был с ним согласен. Давид стоит на своем месте: расслабленно-сосредоточенный. Собранный, как перед битвой. Впрочем, он и есть – перед битвой. Они уже давно прочитали и обсудили между собой эту древнюю историю вместе со всеми ее многочисленными интерпретациями. Гарри замирает напротив гиганта, сосредоточенно сведя брови и засунув ладони в карманы джинсов. Ну… теперь это надолго. Северус оглядывает зал в поисках места для сидения. Сегодня здесь самая настоящая толпа, словно те туристы, которых напугал дождь, нашли себе убежище в залах именно этого музея. (А другие музеи и храмы попросту смыло с лица древнего города за полной их невостребованностью.) Внезапно место обнаруживается на деревянной скамье, что изгибается вдоль стены круглой ротонды прямо за спиной Давида. Что ж – спина так спина! Северус опускается на скамью и прикрывает глаза. Его организм не любит дождь. Даже несмотря на подаренный Поттером согревающий талисман. В дождь Снейп вдруг внезапно вспоминает про все свои честные шестьдесят четыре. (И плевать, что для сильного мага этот возраст – еще даже не «середина странствия земного».) И про то, что опыт смерти (а затем и воскрешения) никому не дается даром. И про не совсем здоровое с некоторых пор сердце, которое сегодня как-то особенно напряженно стучится в грудную клетку. Правда, долго сидеть с закрытыми глазами ему не дают. «Эй, ты чего?» — рядом плюхается Поттер. «Все в порядке. Что-то ты нынче быстро». «Прощаться лучше быстро». «Прощаться?» «Конечно. Разве не чувствуешь?» Северус молча кивает. Одна душа на двоих. Одно сердце. Вещее. Из тех, что чуют беду. «Северус! У тебя точно все хорошо? Выглядишь ты… Не очень». «Все хорошо. Что за паранойя, Поттер?» Вместо ответа Гарри находит его опирающуюся о скамью руку и начинает очень осторожно поглаживать ее самыми кончиками пальцев: успокаивая, заставляя тепло разливаться по всему телу. Настоящее тепло, не наколдованное при помощи волшебной палочки или талисмана. Словно от солнца. «Ты похож на него», — внезапно говорит Северус. Не может не сказать. «На кого?» «На Давида». Гарри смущенно хмыкает. Так и не приучился к редким комплиментам своего сурового спутника жизни, Гордость магического мира. Пытается перевести все в шутку: «У меня такая же классная задница?» Северус критическим взглядом окидывает вот уже битых полчаса маячащие перед носом тылы библейского героя. Задница Давида — это что-то! Но… На его непритязательный взгляд, у Поттера значительно лучше. Просто потому что не мрамор. Потому что… живая. И теплая. И в нее так замечательно изо всех сил вминать пальцы… Стоп! Не о том сейчас, не о том. Судя по весьма заинтересованному взгляду Гарри, у них опять случился, как часто бывает в последнее время, сеанс спонтанной легилименции. «Ты правда так считаешь?» «Поттер, постарайся хотя бы пять минут не думать о сексе». «Не думать о сексе. Как скажешь!.. И… что?» «Ты похож на Давида, потому что… тоже герой». Возмущенно: «Я не герой!» (Очередной приступ неконтролируемой скромности. Северус ухмыляется уголком рта. Когда Гарри такой, очень трудно думать о серьезном.) «Герой. Ты убиваешь великанов, наказываешь злодеев, спасаешь тех, кто в этом нуждается. Ах да! Укрощаешь чудовищ». Большой палец горячей поттеровской руки вычерчивает на ладони Северуса новые линии, рассылая искры по всему телу. «Я хочу тебя поцеловать. Немедленно!» «Здесь?» — фирменное высокомерное вздергивание черной брови и целая стая корнуэльских пикси – в самой глубине бездонных черных глаз. «Здесь». Кто посмеет отказать Герою, который наконец-то дорвался до своего собственного, персонального чудовища? Северус кивает. Да! А если кому-то не нравится… Малфоевский «спикер» в заднем кармане поттеровских штанов взрывается энергичным перезвоном рождественских колокольчиков (странная, между прочим, мелодия для того, что магглы именуют ругательным словом «смс-ки»). Помянув Мордреда и его легендарные подштанники, Поттер читает сообщение – и с лица его исчезает свет, точно опускается холодная дождевая завеса. «Что?» Гарри молча протягивает Северусу приборчик, на черном экране которого нехорошим желтым мерцают слова: «С Аннабель беда. Срочно возвращайтесь домой. Чарли».