Золото на голубом

Боль… Боль была везде. Снаружи и внутри. Под шкурой. Под веками. Боль раздирала своими железными когтями живот и выворачивала наизнанку легкие. Боль делала из сердца подушечку для портновских булавок, а из головы – оловянный котел для зелий, наполненный рассыпчатыми серебряными дробинами, которые при малейшем движении вызывали опять же мучительную боль, словно у оборотня, увидевшего свою первую полную луну. Боль была похожа на омерзительную лиловую тучу, пронизанную багровыми молниями. Хотелось выйти вон из себя, отделиться, стать невесомым перышком где-то в самом дальнем углу черного провала Вселенной, замереть, затихнуть, раствориться в небытии. Иногда это даже удавалось: на миг, на два, на три – до Вечности дело никогда не доходило. А жаль… Ох как жаль! Она не мечтала о смерти, вовсе нет! Только об отсутствии боли. И если это означало просто перестать быть, то – пусть! Перестать быть, перестать чувствовать, раствориться, исчезнуть… И каждый раз чей-то голос властно и жестко возвращал обратно ускользающее сознание: «Анни, девочка! Вернись! Не уходи!» Она ненавидела этот голос. Действительно ненавидела. И не смела ослушаться. Что-то было в нем… такое, совершенно особенная магия… Ах да! В голове мелькнуло знакомое слово: «магия» — и оно означало защиту и помощь. Магия… Когда-то она умела… «Не смей! Не смей превращаться, слышишь! Дракон умрет». Дракон умрет – и хорошо. Не просто хорошо – абсолютно правильно. Почему он останавливает ее, этот голос? Драконы рождены, чтобы летать. Жизнь, смерть… Какая глупость! Она просто сорвется в небо. Небо… Огромное, усыпанное звездами небо, поющее под крылом. Небо и есть Вечность. Раствориться в Вечности – это правильно. Вечность станет петь колыбельные, укроет среди своих звезд, словно мама, которой у нее никогда не было. И боль не найдет, боль отпустит. Надо только… «Не смей! Потерпи немного, побудь со мной!» «Со мной?» У нее нет никого, с кем она могла бы остаться. Только боль. Только мечта об абсолютном беспамятстве, абсолютной глухоте. Абсолютном одиночестве. Одиночество было ее вечным спутником и другом. Ее ангелом-хранителем. Ее судьбой! «Не уходи… не уходи… не бросай меня… останься… без тебя я умру…» Какая глупость! Это ведь не кто-то другой, там, за завесой боли, это она сама хочет умереть. Какая ей разница? Отпустите меня! Оставьте! — Анни! Анни! Глаза открывать просто не было сил. Но «Анни» звучало знакомо. Ее имя? — Анни, не уходи, вернись! Когда она все-таки открыла глаза (алая боль на миг почти полностью затопила сознание), рядом сидел человек. У человека было имя. Когда-то она даже это имя знала. — Молодец! Храбрая девочка! — Ч.. ч… ч… — Что, моя хорошая? Он склонился над ней: мужчина в ореоле пламени растрепанных рыжих волос. — Ч… ч… чарли… Чарли. Его звали «Чарли». Она вспомнила. И сказала это вслух. Она была жива. — Все хорошо, радость моя. Теперь все будет хорошо. В это «хорошо» совсем не верилось. Боль все еще раздирала на мельчайшие кусочки слабое человеческое тело. — Гарри нашел артефакт. Эту дрянь поместили обратно в саркофаг. Больше никто не умрет. — Г-г-гарри? — С ним все хорошо. Он сильный. Он придумает способ, как уничтожить пирамиду – и ты поправишься. Информации было слишком много для ее истыканного булавками сердца. И для головы, переполненной болезненным бредом. Определенно, слишком много. Но она помнила: есть еще что-то. Что-то важное. Кто-то важный. — С-северус? — Здесь, с нами. Варит для тебя зелья и мази. Жив. Все живы. И она жива. И Чарли сказал: «Больше никто не умрет». А если так… Можно еще потерпеть. Она позволила себе опустить веки и погрузиться в сон, точно в ласковые ладони моря. В этом сне золотой дракон как ни в чем не бывало плыл в лазорево-бирюзовой глубине прозрачных вод теплого тропического моря, ничуть не смущаясь наличием за спиной пары сложенных черных крыльев. Его гибкое сильное тело легко справлялось с сопротивлением водной толщи и упрямством встречных течений, глаза с любопытством разглядывали сложный рельеф дна и разлетающиеся в разные стороны при появлении огромного ящера косяки серебристых рыб. Разноцветные кораллы, похожие на порождение слегка свихнувшейся магии какого-нибудь волшебника-экспериментатора, лениво шевелили своими ветвями перед золотым любопытным носом, из которого при дыхании (плевать, что под водой нельзя дышать!) вырывались целые стайки веселых воздушных пузырьков. Несколько раз дракон боковым зрением ловил движение каких-то огромных теней, но кто бы ни интересовался незваным гостем, он так и не решился подплыть поближе. «Левиафаны», — почему-то подумалось золотому дракону, и от сладкой жути сжалось сердце. Левиафаны или не левиафаны, но неопознанные гиганты прошли где-то стороной, всколыхнув подводный мир на многие мили вокруг и оставив после себя странное ощущение пустоты. А потом рядом скользнуло гибкое черное тело, и внимательный глаз глянул в упор с каким-то мрачным подозрительным прищуром: черный глаз с полоской желтого вертикального зрачка. «Папа!» — обрадовался золотой дракон и выпустил из ноздрей в воду очередную стайку пузырьков. Черный чуть-чуть распрямил одно из сложенных за спиной крыльев и ткнул острым когтем беспечного золотого пловца куда-то в область подмышки. Дескать, как ты тут? Золотой дракон растянул в блаженной ухмылке свою драконью пасть и заложил почти у самого дна головокружительный кульбит, расшугав придонную мелюзгу и с десяток степенных голубых крабов. Черный благосклонно оценил представление, прошелся по воде хвостом, точно полами черной мантии, и удалился по каким-то своим серьезным и важным делам. Золотой не опечалился. Он знал, что они еще встретятся. А пока вокруг было столько всего интересного! Огромная морская черепаха величественно проплыла мимо, едва не шлепнув любопытного дракона по носу одной из своих внушительных ласт. Из-за выступа коралла зыркнула недобрым глазом мурена и тут же скрылась, встретив ответную дружелюбную ухмылку золотого чудовища. Медузы дрейфовали в неизвестном направлении, переливаясь в пронизывающих наискосок морскую толщу солнечных лучах всеми цветами радуги. Разноцветные рыбы водили хороводы вокруг разноцветных кораллов и демонстративно плевали на появление в их краях огромного неизвестного монстра. Воинственно топорщила иглы колония морских ежей. Море оглаживало теплыми ладонями золотые драконьи бока и тихо напевало что-то, точно гигантская пустая раковина. Если вслушаться, можно было даже уловить слова: Ты уснешь в моих ладонях, Как ребенок в колыбели. Шепот моря за окошком Будет слышен еле-еле. Корабли замрут, качаясь, В серебре дорожки лунной… У моря было имя. Море звали «Чарли». Как же еще? …Когда она выныривает из своего прекрасного сна, становится очевидно: боль уменьшилась, ссохлась, отступила. Кажется странным вновь начать осознавать собственное тело не как источник бесконечной боли, а как что-то вполне себе живое и цельное. Вот именно! Страстно хочется… В туалет. Она пытается встать. Впрочем, чтобы проделать это, требуется сначала открыть глаза. Ресницы, слипшиеся от какой-то гадости, раздираются с невероятным трудом, так что она потом несколько минут просто лежит, приходя в себя и восстанавливая дыхание, будто после серьезного забега на скорость по крутой горной тропке. Вид на невысокий беленый потолок с потемневшими от времени балками успокаивает. Помещение явно не является больницей. (При своем драконьем здоровье Анни никогда не лежала в больницах и потому испытывала перед ними безотчетный суеверный ужас. Ей всегда казалось, что там ее обязательно залечат до смерти.) Подобные потолки можно встретить, разумеется, в самых разных уголках земного шара, только вот пахнет в этом доме… Точно! Пахнет здесь домом. Только в одном месте на земле весной воздух благоухает терпкой смесью запахов драконьего навоза и цветущих тюльпанов. Долина Драконов! Мерлин! Она дома! Дома! И она, кажется, жива. После нескольких попыток, признанных неудачными, голову все-таки удается повернуть набок. Нет, не совсем дом… Хотя что-то словно бы и вправду знакомое. — Ты очнулась! — Чарли… Точно. Это дом Чарли. Его спальня, в которой они вместе с детьми Гарри и Гермионы столько раз кувыркались в детстве на огромной кровати и в которую она никогда не заходила, став взрослой. На миг эта неожиданная интимность момента — проснуться в постели Чарли – перебивает все: упрямые отголоски боли, страстное желание посетить туалет, невозможность управлять собственным телом… Так пронзительно и сильно, что Аннабель снова закрывает глаза. — Анни! Что с тобой? Анни! — Все хорошо… Мерлин! И губы будто совсем чужие, не ее, да еще и покрыты слоем какой-то жирной дряни с мерзким привкусом… И слова даются с трудом: — Чарли… Мне надо… — Что, моя хорошая? Вот. Дожили. Придется объяснять любимому мужчине, что тебе срочно нужно… Тьфу! Никакой романтики, в самом деле! — Даже не вздумай! – очень твердо говорит Чарли, правильно оценив ее жалкое блеяние. – Тебе еще месяц, как минимум, вставать нельзя. — Но я… мне… Чарли ныряет куда-то под кровать и извлекает оттуда странного вида плоский пластиковый сосуд явно маггловского происхождения. — Вот. Решение твоих проблем. — Чарли! — Анни, послушай меня, пожалуйста. Вставать тебе действительно нельзя. Ты только что вернулась оттуда, откуда обычные люди не возвращаются. Не веришь мне – спроси Снейпа. Он придет через час. — Но… мы же маги… Есть ведь заклинания… Даже нас в Корпусе учили – на крайний случай. Она сейчас провалится сквозь землю и вынырнет где-нибудь на самом дне Марианской впадины (чертова география!), и это будет самый лучший выход. Свободной рукой Чарли аккуратно разглаживает почти незаметные складочки на крае простыни, укрывающей ее измочаленное болезнью тело. — Тут такое дело… При той форме проклятия, которую ты исхитрилась цепануть, рядом с больным запрещено любое колдовство. Оно разрушает и без того хлипкие магические потоки – и все лечение идет насмарку. Так что… вот… эта штука называется «судно». — «Судно» — это корабль, а не… — бормочет Анни, пряча глаза. –Чарли… Я… Неужели обязательно, чтобы это был ты? Смешок. — А кто за тобой тут ухаживал все то время, что ты валялась без сознания? Мыл, убирал, делал перевязки? Обмазывал мазями с ног до головы? Никаких очищающих, никаких санитарных. — А… почему не Северус? Не то чтобы она предпочитала заботу Северуса – тоже вполне себе напряжный вариант, но он хотя бы родственник… и видел ее… всякой. Гарри… с ним было бы легче, он вроде бы вместо мамы. Но он где-то там, в Мексике, ликвидирует проклятие – это она помнит. — Северуса к тебе я попросту не пустил, хоть он и плевался ядом, как разъяренный соплохвост. Для любого дракона твоя болезнь могла стать смертельной. А Северус, он… Ну да. Дракон-анимаг. Точно. Все это очень странно и требует детального рассмотрения, но… — Мордред с тобой! – шипит Анни сквозь стиснутые зубы. – Давай сюда свое судно. Только закрой глаза. И не подглядывай. — Ладно, — откровенно ухмыляется Чарли. – Я на ощупь. На ощупь ничего не выходит, что ожидаемо. Обмотанное, словно у древнеегипетской мумии, пропахшими мазями бинтами тело не желает выполнять даже самых простых действий. Чарли очень спокойно приподнимает, подкладывает судно, держит за руку, вытирает влажными салфетками, уносит судно в туалет… Если бы после всего, что ей пришлось пережить, у Аннабель все-таки хватило наглости когда-нибудь снова всерьез пожелать себе смерти, то это – как раз тот самый момент. Вполне подходящий. Женщина должна быть для любимого загадкой, тайной, чудом. А тут… Судно. И все вытекающие (в прямом смысле) последствия. «Никакая любовь такого не выдержит!» — думает Анни, вспоминая, как они засыпали когда-то давно, в прошлой жизни, на одной подушке… И тот единственный, совершенно волшебный совместный драконий полет. А теперь – всё. Всё. Забудь. — Девочка! – ласковое прикосновение прохладной шершавой ладони ко лбу. – Кончай впадать в комплексы. — Откуда ты знаешь… про комплексы? Она все-таки заставляет себя посмотреть ему в лицо. Солнечный лучик, пробравшийся в щелочку между плотно задвинутыми тяжелыми шторами теребит рыжую прядку возле виска. Кажется, или в этой прядке действительно мелькнула ниточка седины? Вот ерунда! Чарли ведь еще совсем не старый! Но и морщин, определенно, стало больше. И глаза… Глаза человека, долго-долго разглядывавшего в упор смерть. Родные голубые глаза, в которых вся усталость мира. Это я с тобой сделала? Я? — Знаю, – еще одно успокаивающее поглаживание. Так гладят кошек или птиц. Или драконов. Но не желанных женщин, ага. Тех касаются по-другому. – Сам такой. С комплексами. Чарли? С комплексами? Не смешите мои тапочки! — Анни… — очень серьезно. – Если бы я умирал у тебя на руках… Тебе было бы противно? Ну… вот, судно, например? Или мази… везде? Или… кормление – через зонд? (Еще и кормление через зонд, что бы это ни было! Бр-р-р! Бедный Чарли! Но…) — Совсем с ума сошел! При чем здесь «противно»? Главное, чтобы ты жил. И я… — Вот, – он наклоняется к ее лицу и тихонько касается губами обмазанных неизвестной гадостью потрескавшихся губ. – И я. А сейчас тебе нужно поспать. В полдень придет Северус, принесет зелья. Счастлив будет – просто до неприличия, можешь мне поверить. Что не помешает ему устроить мне выволочку – так, в целях профилактики. И рассказать тебе обо всех жутких последствиях нарушения постельного режима. Потом будем мыться, обмазываться всякой полезной гадостью, есть… — Только не через зонд! – вырывается у Аннабель. И Чарли хохочет. Сидит рядом с ее постелью на старом расшатанном стуле – и попросту ржет, будто молодой рыжий конь, запрокидывая голову, встряхивая хвостом, упирая ладони в колени. И она понимает: все. Теперь точно – все. Можно снова начинать жить. Смерть отступила. Подавилась, злобная сука, очередным драконом! Аннабель смотрит на смеющегося Чарли, пытается улыбнуться в ответ (у нее почти получается) — и засыпает. Но тут уже ничего. Не страшно. Потому что потом снова настанет пробуждение. И снова сон. И снова… И снова… Кажется, это и есть жизнь. Чарли сидит рядом, держит за руку и напевает тихо, почти неслышно. Про море.