Золото на голубом

— Теперь я точно знаю, что такое счастье… — шепчет Аннабель, вытягиваясь на свежезастеленной постели и улыбаясь привычно сидящему рядом на шатком стуле Чарли. В окно светит солнце. Солнцу она тоже улыбается. Когда счастья много – улыбок не жалко. — Да? И что же такое счастье? – дергает уголком рта Чарли, щекотно поглаживая подушечкой большого пальца ее ладонь. – Просвети меня, темного. — Это возможность в любой момент самой, без посторонней помощи, сходить в туалет. Чарли не смеется. Он вообще очень тонко чувствует оттенки ее настроения. И сейчас ему очевидно, что это совсем не шутка. Еще бы! Северус кричал и обещал наслать на ее дурную голову самые страшные проклятья, если только она осмелится спустить ноги с кровати раньше, чем через четыре недели после первого выхода из магической комы. Она решительно отвоевала себе три недели. А встала через две. — Снейп меня убьет, — грустно сказал тогда Чарли, почти волоком таща ее на себе в туалет. — Я тебя защитю… тьфу! то есть защищу! То есть закрою грудью. Чарли скептически посмотрел на ее безразмерную, скрывающую остатки бинтов домашнюю хламиду, под которой едва угадывалась похожая на тень фигура, и крайне недоверчиво хмыкнул. Ей категорически не понравилось это хмыканье. — Что бы ты там себе ни думал, у меня имеется грудь. Чарли хмыкнул еще раз. Аннабель попыталась вывернуться из железной хватки его рук и едва не упала, споткнувшись о невысокий порог комнаты. — Слушай, — очень мягко и очень серьезно сказал Чарли, удерживая ее за плечи так, что она даже не стала повторять свои нелепые попытки обрести свободу, — совсем скоро ты поправишься. И поверь мне, тогда… — он сделал многозначительную паузу, — мы во всех подробностях обсудим твою восхитительную грудь и другие не менее восхитительные части тела. И не только, поверь мне, обсудим… А пока… Давай, ты не будешь дополнительно усложнять мою и без того непростую жизнь, а? Мне еще с Северусом беседовать… От Северуса она его тогда все-таки защитила. Ну ладно, не грудью. (Было бы, в самом деле, чем!) А страшным обещанием немедленно превратиться в дракона и ушкандыбать на одном крыле куда-нибудь в горы, чтобы там сдохнуть к мерлиновой бабушке без должного лечения, заботы и профессионального ухода. Зная свою кровиночку, Снейп предпочел не испытывать на прочность ее и без того расшатанные болезнью нервы. К тому же ему и без дочерних эскапад хватало переживаний: он ждал возвращения Гарри. Поттер сорвался в Мексику в тот же день, когда почти теряющий от ужаса сознание Чарли выдернул их с Северусом из безмятежной Флоренции. В Мексике Герой (которые, как известно, бывшими не бывают) за пару дней отыскал проклятую золотую пирамиду при помощи усовершенствованного Поискового заклинания, созданного им же самим, чтобы легче было находить среди гор заблудившихся детенышей драконов. Древний злобный артефакт, конечно, не детеныш дракона, но и похитившим его магглам оказалось далеко до изобретательности шустрых драконят при игре в прятки. Поттер нашел гадов, постирал им память, вызвал команду магов-спасателей с саркофагом. Северус надеялся, что после этого Гарри хоть на время вернется домой или позовет его к себе: вместе изучать тайные надписи затерянных в джунглях пирамид. Анни к тому моменту уже со всей очевидностью пошла на поправку, хоть и пребывала все в той же магической коме, Чарли охранял свое сокровище, точно самый злобный на свете дракон, а с зельями для нее мог справиться на данном этапе даже штатный зельевар Святого Мунго (в чем Снейп, разумеется, ни за что и никогда не признался бы вслух). И, кстати, от поттеровского предложения совместных поисков он, скорее всего, отказался бы в довольно резкой форме. Но Гарри не позвал. Гонял через океан полубезумных от усталости сов. Слал эсэмэски. И даже несколько раз звонил, чтобы просто помолчать в трубку, слушая спокойные и, в общем-то, маловыразительные монологи Северуса о том, «как мы тут без тебя», которые тот добросовестно заготавливал заранее именно ради подобных случаев, хотя до сих пор с большим подозрением относился к странной способности маггловской техники переносить на невообразимые расстояния один только голос. Появился дома почти через месяц. Сутки просидел рядом с дочерью, прогнав Чарли отсыпаться. Потом еще сутки отсыпался сам. (Даже Снейп не решился будить замученного путешественника.) Проснувшись под вечер, утянул мрачного Северуса в постель и любил до утра отчаянно и нежно, только изредка отпуская и его, и себя в короткие провалы забвения. А утром снова вернулся в свои проклятущие джунгли, сказав на прощание: «Прости. Так надо». Северус тогда так и не нашелся с ответом. Говорить: «Я стану ждать тебя, сколько потребуется», – было глупо. «Пообещай, что будешь беречь себя и вернешься живым»? – еще глупее. «Возьми меня с собой»? – помилуй Мерлин! Снейп не знал таких слов. И он ничего не сказал. Но с тех пор ждал. При всем легендарном поттеровском везении процесс поиска заклинания для полного уничтожения артефакта растянулся на полгода. Гарри появлялся и исчезал, словно Летучий голландец, принося на своей коже запахи раскаленного камня и странных тропических растений. В зеленых глазах все чаще можно было разглядеть иссушающую душу безнадежную усталость, а на теле значительно прибавилось свежих шрамов. Северус не спрашивал про шрамы. «Довольствоваться малым», — стало его девизом. Живой? Этого вполне достаточно. Что он мог? Приготовить ужин (или завтрак, или обед – как придется), вылить в ванну сваренные заранее Заживляющие и Тонизирующие зелья. Достать любимые бокалы для вина. Снейп так и не сумел полюбить проклятый мескаль, который Поттер притаскивал с собой в экзотического вида пузатых бутылках. Когда Гарри выйдет из ванной, чистый и расслабленный, и упадет на кровать лицом вниз, можно будет сделать ему массаж с самыми лучшими мазями собственного приготовления. Потом… Снейп все еще краснел, как мальчишка, впервые открывший для себя секс, когда представлял, что именно он может сотворить с Гарри и чем ответит на это истосковавшийся Поттер. После секса можно позавтракать (пообедать, поужинать), выпить вина, поговорить ни о чем, проведать дочь. Навестить драконов. И – чем Мордред ни шутит! – может быть, даже немного полетать. Чтобы на следующее утро сумрачно кивнуть на бессмысленно лживое, как все обещания: «Я скоро вернусь». Северус не признавался никому, даже самому себе, но Анни знала: больше всего он тоскует по не заполненному ничем молчанию. Молчанию, в которое не требуется впихнуть все непроизнесенные слова и клятвы, все «люблю» и «буду ждать», все «хочу» и «скучал», все упреки и обещания. Есть такое молчание между людьми, которое просто молчание. Не мы разговариваем друг с другом этим молчанием, но с нами говорит мир. Самыми обыденными звуками, приходящими извне: шорохом пергамента и скрипом пера, бряканьем чашки о блюдце, треском дров в камине, едва слышным поскрипыванием полозьев кресла-качалки, трепетом крыльев ночной бабочки, бьющейся в оконное стекло. Такое молчание больше всех слов на свете, оно обозначает: мы есть, мы будем, у нас впереди – целая жизнь, и мы можем не считать песчинок в песочных часах и капель воды в клепсидре. Северус ждал. И Анни ждала вместе с ним. Но самое печальное в любом ожидании то, что его нельзя разделить на двоих. Даже с тем, кто тоже любит и ждет. Каждый из ждущих несет свою ношу сам. Ровно столько, сколько может взвалить на плечи. Иногда Анни казалось, что у Северуса на плечах лежат разом все Драконьи горы и еще кое-какие отроги Сьерра-Мадре – в придачу. — Он вернется, совсем скоро вернется, — говорила она отцу при каждой встрече. — Не сомневаюсь, — соглашался Снейп своим самым холодным и невыразительным тоном. – Он всегда возвращается. Я предпочел бы узнать, когда вернешься домой ты. И каждый раз Анни, вздохнув, отвечала: — Потом, Северус. Как-нибудь потом. Хотя в чем-то он был прав. Оставаться в доме Чарли давно уже не было никакой необходимости. Из магической комы, длившейся почти полгода, Аннабель вынырнула если и не совсем невредимой, то, определенно, живой, а главное — не представляющей опасности для окружающих. Раны и язвы, покрывавшие во время болезни все ее иссохшее, измученное тело, постепенно заживали. Двигательные и прочие полезные функции организма приходили в норму. Силы восстанавливались. Заканчивать курс реабилитации можно было где угодно. И разумеется, дома, под присмотром такого аса зельеварения как Северус Снейп, было даже предпочтительнее прочих вариантов. Дома… Только почему-то ей в последнее время все чаще казалось, что ее дом – здесь. Рядом с Чарли. И неизменно вставал вопрос: а Чарли – знает? Казалось, за это время они успели поговорить обо всем на свете. Обо всем. Кроме самого важного. Как можно вот так запросто взять и спросить человека: «Я тебе нужна? А зачем? Мне уйти или остаться?» В этой ситуации трусливое увиливание от серьезного разговора почему-то не казалось неправильной тактикой. И самое странное, что Чарли вдохновенно увиливал вместе с ней. Ладно. Чарли не умел увиливать. Скажем так: замалчивал. Откладывал в долгий ящик. Игнорировал поселившегося в их небольшом домике Слонопотама. Чарли был добр, заботлив, невероятно терпелив и нежен. Он просто был. Спасал, согревал, поддерживал, вытаскивал из кошмаров, убаюкивал боль, смешил, заставлял пить отвратительно-горькие зелья. Втирал в язвы дурно пахнущую мазь. Подавал воду и судно. Таскал на руках в ванну. Знал ее несчастное тело лучше, чем она сама. Как? Вот как, Мерлина ради, можно было спросить его: «Чарли! Мне уйти? Или остаться?» Невозможно. Зато вполне возможно (и даже очень легко, как выяснилось) было говорить о жизни и смерти, о мгновениях и вечности, о всяческой житейской ерунде. И о счастье. — Хорошо, когда точно знаешь, что это такое… — кажется, или в голосе Чарли действительно слышится тщательно замаскированная печаль? — Ни за что не поверю, что ты никогда не задумывался над таким важным вопросом. Простые разговоры – точно скольжение по неокрепшему ноябрьскому льду, который в любой момент может под тобой подломиться. Анни совершенно определенно чувствует себя почти здоровой, если ее потянуло на этакий психологический экстрим. — Задумывался, а как же! Чарли машинально накручивает на кончик указательного пальца прядь своих рыжих волос, отчетливо разбавленных сединой, а Аннабель следит за этим обыденным движением – и не может оторвать глаз. — Только, знаешь… сколько бы я ни придумывал себе счастье, в конце концов оказывалось, что все это не по-настоящему. Не взаправду. Что дунет ветер, и мое счастье унесет куда-нибудь… в Канзас. Аннабель знает про Гермиону и Филадельфию. Филадельфию, не Канзас. Бедный Чарли. Все ее недолгое детство прошло под эту грустную историю, уже почти ставшую местной легендой. — Глупый Чарли, — говорит она и жмурится под легкими касаниями солнечного луча, скользящего по ее подушке. — И правда, глупый, — соглашается Чарли. – Вот если бы кто-нибудь взялся меня научить… «Как все просто на самом деле… — думает Аннабель, улыбаясь самой себе. – Как все просто! Молчание, тайны, счастье какое-то… А все на самом деле проще простого, когда наступает момент истины». — Я могу научить, — говорит она. – Я же, в конце концов, дракон. А драконы, знаешь ли, большие специалисты по части счастья. — Правда? – Чарли тоже улыбается. Только улыбка почему-то не доходит до глаз, и это очень заметно, если смотреть ему в глаза близко-близко. – А я думал, ты считаешь, что счастье – это возможность в любой момент самостоятельно посетить уборную. — Уборная? Да, это круто. – (К чему спорить, если на самом деле круто?) – Но, знаешь, это такое маленькое, совсем крохотное счастье. А бывает Счастье с большой буквы. Его объяснить значительно сложнее… — Пытаешься увильнуть от собственных обещаний? – Чарли кривит губы, все еще пытаясь изобразить привычную улыбку. Только получается у него откровенно не очень. — Драконы не увиливают от собственных обещаний, — высокомерно, в лучших традициях Северуса Снейпа роняет Аннабель и проводит ладонью по одеялу рядом с собой. – Ложись. — Что? – кажется, Чарли на секунду теряет дар речи. К разговорам любой степени провокационности он давно уже морально готов, но… Нельзя сказать, что со времен приснопамятного совместного сна на одной подушке они ни разу не оказывались в постели вместе. Анни болела, за ней требовался постоянный пригляд, и порой у Чарли попросту не оказывалось в конце дня сил, чтобы перебраться на трансфигурированную тут же рядом кушетку. Да и общаться, если честно, при таком раскладе было куда удобнее лежа, чем сидя. Но все это выглядело как-то совсем по-другому, не так, как теперь. Раньше это походило на совместное валяние в постели двух друзей или подружек, близких родственников, в конце концов. Что можно делать вдвоем в постели? Очень просто. Читать вслух книги, грызть яблоки, играть в карты и шахматы, рассказывать анекдоты. Обсуждать рабочие проблемы. Спать. Но, кажется, сейчас решительная девушка-дракон имеет в виду нечто совсем иное. И Чарли, зажав в кулаке свое свихнувшееся сердце, ложится рядом. — Так? – спрашивает он одними губами. — Так, — очень серьезно отвечает Анни и наклоняется над ним. На какое-то почти неуловимое мгновение ее глаза становятся полностью черными с желтой полоской вертикального зрачка, а потом она опускает ресницы. А Чарли… Чарли не закрывает глаз: он хочет видеть, как выглядит счастье. Между тем, счастье, прижимается губами к его губам и целует нежно, почти невесомо, а затем – сильнее и глубже, а затем — проталкивая в приоткрывшийся рот свой горячий и жадный язык… И Чарли, совершенно теряя голову, отвечает на эти поцелуи именно так, как давно мечтал, как помнил еще с Мексики: сильно, почти неласково, едва не теряя сознание от мысли: «Моя! Наконец-то моя!» Руки сами собой ложатся на маленькую грудь, находят под тонкой тканью домашней хламиды тугие горошины сосков, но даже и тонкая ткань мешает, создает практически непреодолимую преграду между телами, ее надо сорвать, уничтожить, потому что никаких преград вынести сейчас просто невозможно. — Да! – коротко выдыхает ему в рот Анни и выгибается в сильных мужских ладонях, словно туго натянутый лук, подставляя под жадные ласки свое пронзительно-тонкое напряженное тело. «Нет! – отзывается в его мозгу холодный и властный голос. – Подумай, что именно ты сейчас собираешься сделать. И с кем». Голос разума или совсем не вовремя проснувшейся совести, чтоб им всем! Чарли очень аккуратно отстраняет ничего не понимающую Аннабель и укладывает на высокие подушки. — Нет. Возможно, некоторые вещи все-таки нужно озвучивать, несмотря на их кажущуюся очевидность. Аннабель смотрит на него долго: минуту? две? три? И глаза ее больше не похожи на глаза дракона, это вполне себе человеческие глаза, в которых бьется такая обида, что Чарли становится не по себе. Больше всего на свете в этот момент Анни хочется свернуться клубком, точно напуганному ежу, спрятать свое мягкое беззащитное пузико, укрыться за колючими иголками и никогда – никогда-никогда! – не подпускать больше к себе ни одного мужчину в мире. Но она обещала. Обещала показать счастье. Значит, стоит хотя бы попытаться понять, почему этому конкретному мужчине ее версия счастья кажется какой-то неправильной. — Почему? – слова даются с трудом. В голосе прорываются детские непрошенные слезы и вполне себе взрослая циничная горечь. — Ты… Я… не могу. — Очень понятно. Чарли морщится. Ему почти до боли сложно объяснить ту гремучую, взрывоопасную смесь желания, нежности, заботы и тоски, что он ощущает в это мгновенье. Именно простые слова даются нам труднее всего. Нельзя причинять боль тем, кого любишь. Но… Как понять, какая именно боль более разрушительна? Только за время долгой болезни Анни он осознал, насколько мучительно отзывается в груди осознание хрупкости земной человеческой оболочки. Он давно привык видеть в Аннабель Поттер-Снейп дракона. Он привык видеть в ней живое воплощение чуда. Сильную, умную и бесконечно желанную женщину. Но он не успел (или не захотел) разглядеть в ней маленькую хрупкую девочку, которую так легко сломать, так легко уничтожить –одним неосторожным словом, одним резким движением. В те дни (недели, месяцы), когда ее прекрасное юное тело буквально расползалось у него под пальцами, обнажая то птичий каркас ребер, то хрупкую косточку запястья, выставляя напоказ биение каким-то чудом еще живого сердца и судорожные вздроги легких, он не испытывал ни отвращения, ни отторжения – только любовь. Такую всепоглощающую любовь, что можно было отказаться от всего на свете: от своих желаний и надежд, от «вчера», «сегодня» и «завтра», от собственной глупой жизни и даже от самой Анни, ради того, чтобы сбылась одна-единственная молитва: «Живи!» Он тогда часто думал: насколько счастливее их, сильных и мудрых чудотворцев, глупые магглы, придумавшие себе бога, к которому можно обращать такие молитвы. Потому что молить некую абстрактную силу о чуде – это что-то сродни шизофрении. Ощущение, будто стоишь посреди огромной пустыни и кричишь в никуда: «Эй! Кто-нибудь! Ну хоть кто-нибудь!» Наверное, что-то такое ощущал наш всеобщий первобытный предок, который тоже оказался перед необходимостью о чем-то там договариваться с каменно-молчащей Вселенной. И вот тогда-то он придумал Бога. А Чарли так и не смог. Как сейчас не может объяснить всего этого Анни, глядящей на него глазами обиженного драконенка. Тогдашнее «Живи!» было одновременно и молитвой, и клятвой: если все получится, если мир сделает чудо и поможет ей выжить, то я… никогда-никогда не причиню ей боль, не сделаю ничего, что сможет ей навредить. — Я… — с трудом выдавливает он, мысленно проклиная собственное идиотское косноязычие. – Ты… Ты такая хрупкая… Такая слабая… Прости. Мне страшно. Он ждет чего угодно: слез, проклятий, ненависти, презрения, насмешки. А она говорит: — Мне тоже. Поможешь мне снова стать сильной? И все. Как будто сам Бог, Вселенная, Вечность (или что там еще?) ответили на его смешные молитвы. Невероятно просто. Проще простого. Чарли обнимает ее, притягивает к себе на грудь, тихонечко целует плотно сомкнутые веки и влажные, чуть солоноватые от слез ресницы. Высокие, совершенные скулы, висок с черной прядкой шелковых волос, жилку, трепещущую на беззащитной обнаженной шее, болезненно выступающую ключицу… Целует, словно пытается прочитать губами таинственную книгу на незнакомом языке, которую – вот странность! – можно и должно читать только так. И книга раскрывается ему навстречу: сначала робко и недоверчиво, а потом – все увереннее и откровенней. И это самый прекрасный дар, который можно ждать от судьбы. — Я некрасивая, — шепчет Анни, когда он наконец избавляет ее от проклятой хламиды и полностью обнаженную укладывает поверх одеяла. – Тощая, страшная и вся в шрамах — Шрамы? – очень искренне удивляется он. – Где? Она показывает на шрам, скользящий вдоль правого запястья, на белые росчерки под ребрами, на неровный рубец чуть ниже правой груди (в этом месте несколько язв слились в один черный провал и стал виден край ребра, так что шрам после подобного зрелища – сущая ерунда). — Здесь? – спрашивает Чарли и касается шрама губами, проводя по нему языком. – Ничего не вижу. Может быть, здесь? – он нежно прикусывает хрупкое запястье. – Или здесь? — коварные губы накрывают сосок, и по телу Аннабель пробегает волна неудержимой дрожи. Не от страха или от боли, как прежде, а от чистейшей страсти, золотой волной разливающейся по коже в тех местах, которых касаются его руки и губы. Золото… В какой-то момент Чарли, ласкающий отзывчивое юное тело, вдруг понимает, что золото перестало быть метафорой: все тело Анни покрывают переливающиеся блики золотой драконьей чешуи. (О да, девушка-дракон! Так вот чего ты так безумно боялась, любовь моя?) Почему-то от этого странного, совершенно фантастического зрелища у него окончательно отключается разум. Золотое хрупкое сказочное совершенство в его руках, под его губами, с ним, под ним… Мерлин! Именно в этот момент Анни открывает глаза, чтобы успеть заметить золото чешуек на своей маленькой идеальной формы груди, и Чарли едва успевает сгрести в охапку и изо всех сил прижать к себе рвущееся прочь, отчаянно сопротивляющееся существо, кричащее задыхающимся шепотом: «Нет! Нет! Нет!» — Т-ш-ш-ш… моя хорошая… тихо… я с тобой… Тут ведь главное – вовсе не слова. Чарли зажимает ей рот поцелуем. Поцелуй: глубокий, нежный, неторопливый и чувственный, заставляющий забыть обо всем на свете. (Ведь для чего-то тебе были даны эти бессмысленные годы, старый ты идиот? Грош цена всем твоим так называемым любовям и романам, если ты сейчас не сможешь заставить эту девочку забыть обо всем на свете в твоих объятиях!) И она забывает. Расслабляется, прижимается всем телом. Обнимает с неистовой силой, какую совершенно не ожидаешь встретить в таком хрупком на вид создании. Выстанывает ему в рот: — Ча-а-ар-ли! Сияющие первозданным волшебством драконьи чешуйки скользят под его горячими ладонями — нежнее самого изысканного шелка, тело доверчиво раскрывается навстречу, а на вкус она – тот самый мифический вересковый мед, который можно искать всю жизнь, да так и не найти. Тебе повезло, Чарли Уизли, — усмехается льющееся в комнату солнце. – Просто сказочно повезло! И накрывает их своим золотым куполом, под которым они наконец сливаются в единое целое, чтобы самим стать солнцем. — Я как никогда была близка к побегу, — шепотом признается Анни, умащивая голову у него на плече и собственнически обнимая за талию. — Идиотка… — сообщает Чарли потолку. – Наградил Мерлин… — Будешь ругаться – наверняка сбегу. — Точно, идиотка… Кто же тебя теперь отпустит? Раньше надо было думать. В Мексике. Горячие губы прижимаются к его обнаженному плечу, торопливо целуют, слегка прикусывая кожу. — В Мексике… Ты заморочил мне голову своим сумасшедшим кофе, опоил мескалем и измучил ревностью. Да! Не забудем про гадскую пирамиду. На побег просто не осталось ни времени, ни сил. — Анни… — Чарли теснее притискивает к себе свое голое колючее счастье и все-таки решается задать мучающий его вопрос. (Хватит нам слонопотамов в спальне! Пошел прочь, тварюга!) – А почему ты вообще хотела сбежать? Ну… Что тебя так пугало? — И кто теперь идиот? – она выворачивается, приподнимается на локтях и пристально всматривается в его лицо. («Один в один бравый аврор Поттер на допросе! – усмехается про себя Чарли. – Враг не пройдет!») – Может, ты не заметил, Чарльз Уизли, но женщина в твоих объятиях только что с головы до ног была покрыта чешуей. — Золотой чешуей, — очень серьезно кивает Чарли. – И что? Это было… — Ужасно? — подсказывает Анни. Разумеется, она уже ничего не боится после всего… Ну, почти ничего. Почти не боится. — Прекрасно. Волшебно. Сказочно. Сексуально. — Врешь! Что угодно, только не сексуально. Это не может быть сексуально! – она почти кричит, и сама этого не замечает. – Это ТЫ должен был сбежать! И никогда не возвращаться… — Не знаю, о чем ты, — очень спокойно говорит Чарли. – Но мы, мужики, создания простые: у нас либо стоит, либо нет. Вот. Несмотря на мой почтенный возраст, у меня стоит от одних мыслей о том, как ты выглядишь во время занятий сексом. Она переводит неверящий взгляд с его лица — ниже. Еще ниже… Еще… Как говорится, факты – лучшее доказательство теории. — Чарли! Ты извращенец. — Знаю, — грустно соглашается он, глядя, как Аннабель одним грациозным движением стекает вниз по его телу, склоняется над основательным «доказательством теории», осторожно касается его губами, пробует на вкус, проводит кончиками пальцев по всей бархатной длине. И как даже от этих простых, в общем-то, действий на ее плечах, руках и обнаженной гибкой шее начинают проступать золотые чешуйки. Его золотая девочка! Его. Это слово щекочет распухшие от сумасшедших поцелуев губы, точно солнечный зайчик. Потом на какое-то время Чарли вообще забывает о словах, погружаясь в жаркую глубину ее рта, растекаясь сумасшедшим блаженством по смятым простыням, становясь глиной в ее маленьких крепких ладонях и переживая один из самых ослепительных оргазмов в своей достаточно долгой и не слишком аскетичной жизни. — Я отомщу! –угрожающе говорит он, едва успев перевести дыхание – и разумеется, держит слово, заставляя золотое чудо почти сорвать голос в громких стонах и отчаянно-страстных криках. Кричи, моя любовь, кричи! — Чарли, ты волшебник… — бормочет Анни после, почти проваливаясь в сон. — Я знаю… — улыбается Чарли, заботливо накидывая одеяло на ее все еще покрытое влажной испариной тело, с которого уже почти схлынуло золото. Вот интересно: ему только кажется или шрамов на этом теле стало несколько меньше, чем до того, как они сорвались в свой сумасшедший полет? – Я волшебник, а они – идиоты. Он говорит это тихо, про себя, но она слышит. Чуткий слух дракона или просто влюбленной женщины? — Кто «они»? — Ну те, другие мужчины… которые сбежали… — Чарли… — хмыкает Аннабель куда-то ему в подмышку. – Ты так говоришь, будто их было много… — А их было много? Не то чтобы это имело хоть какое-то значение, но для Анни явно оказалось бы неплохо уже назвать по именам всех мучающих ее демонов. Пусть в большой жаркой постели останутся только двое: она и Чарли. И никаких плохих воспоминаний. Своих собственных демонов Чарли, определенно, уже давно спровадил за край, где им самое место. — Много? – Анни улыбается. Чарли даже подмышкой чувствует, что она улыбается. Значит, все хорошо. Правильно. – Была безумная любовь в школе. Знаешь… Такой серьезный, умный отличник. Почему безбашенным обормоткам вроде меня обязательно разбивают сердце серьезные отличники? — Надеюсь, вопрос риторический… — хмыкает Чарли в пушистую макушку. – Без понятия. Никогда не был отличником. Скорее, проходил по ведомству «безбашенных обормотов». Как его звали? — Предано забвению. Это было такое детство… Тайные встречи в темных коридорах. Сорванные украдкой поцелуи. — Походы в Хогсмит и совместное распитие сливочного пива? — Нет. Мы таились во мгле. — С чего бы? Анни мрачно сопит. — Достало слишком пристальное внимание к моей персоне со стороны всяких… любопытствующих! «Ах, это же та прелестная девочка, дочка наших храбрых героев!» Чарли фыркает. Не узнать непотопляемую Риту может только тот, кто никогда с ней не сталкивался. — Не хотелось подставлять парня. Хотелось просто счастья. Для двоих. Чарли молча целует любимую черноволосую голову. Концепция счастья только для двоих ему абсолютно близка и понятна. — А потом было То Самое Свидание. В Запретном Лесу… — из голоса Анни точно постепенно исчезают все краски и оттенки. – Когда я окончательно сошла с ума от любви и решила: будь что будет! И все было просто прекрасно: поцелуи, первые ласки… Нежность… Такая нежность! И страсть, как огонек – внутри. Его губы на моей обнаженной груди… Первый раз, понимаешь? А потом он отшатнулся с воплями: «Чудовище! Чудовище!» — А ты? – осторожно спрашивает Чарли, поглаживая по плечу находящуюся в плену своего самого худшего воспоминания девушку. — А я сказала: «Обливиэйт!» — Это было милосердно, — кивает Чарли. – Значит, убивать его нет никакого смысла. Все равно несчастный ублюдок ничего не помнит… — А ты бы… убил? — За тебя? – серьезно переспрашивает Чарли. – Легко. И это самая несомненная правда на свете. Крепче чем Непреложный обет. В каждой шутке… — Потом я ушла в себя. Замуровала все входы и выходы. Никому не верила. Никого не любила. Нервы родителям потрепала изрядно. Вон Северус до сих пор чуть что – за сердце хватается. Эгоистка хренова. — Т-с-с! Тише… – Чарли касается губами ее губ самым нежным на свете поцелуем. – Ты была просто испуганным и обиженным ребенком. Ты и сейчас еще почти ребенок. Анни мотает головой. Уж она-то знает! Всё мы всегда про себя знаем. Особенно некоторые, кому по жизни везет на болезненную штуку под названием «совесть». — А потом со мной случился Рей. Про Рея Чарли предпочел бы не слышать никогда. Рей был слишком близко, чтобы отпустить его с миром, как того неведомого мальчишку из Хогвартса. Но если уж взялся за изгнание чужих демонов… — Рей был… почти дракон. И я поверила. Поверила, что у нас… Понимаешь, он не сбежал. — Герой! – ядовито цедит Чарли, по-собственнически сильно сжимая ее выступающие ребра. — Не сбежал, — продолжает, точно ничего не слыша, Анни. – Просто… Ему была нужна не я. Он не боялся моего дракона. Он испугался женщины по имени Аннабель Поттер-Снейп. Она для него оказалась… слишком. — Слишком… что? — Просто слишком. И еще она… я… так и не научилась варить суп. Бездарность. — Суп – это ерунда, — говорит Чарли. – Я умею варить суп. Даже… — он многозначительно поднимает вверх указательный палец, — БОРЩ. — Что такое «борщ»? – спрашивает девушка-дракон. И Чарли начинает подробно и обстоятельно рассказывать ей о сложном и трудоемком процессе приготовления настоящего украинского борща. И уже через несколько минут с удовлетворением слышит сонное сопение в районе своей левой подмышки. Кажется, побежденные демоны могут навсегда убираться куда подальше, поджав свои гадкие демонические хвосты. Им здесь официально не рады. Их здесь больше никто не ждет. Улыбнувшись этим совершенно дурацким мыслям, Чарли соскальзывает в сон вслед за своей золотой возлюбленной, чтобы там, во сне, вместе с ней взмыть в небеса самым синим на свете драконом. Один сон – на двоих. Один полет – на двоих. Одно небо. А борщ… борщ он сварит сам. Они спят крепко и не слышат, как кто-то стучит в незапертую дверь коттеджа, скрипит ступенями древней лестницы, поднимаясь на второй этаж, заглядывает в спальню. «Ничего себе… — растерянно говорит (разумеется, про себя) Гарри Поттер, глядя на сжимающих друг друга в объятиях спящих любовников. И зачем-то добавляет: — Вообще-то я стучал…»