Золото на голубом

«Я думал, ты будешь рвать и метать. И грозиться оторвать Уизли его фамильные драгоценности…» — Снейп сидел, блаженно откинувшись назад, в своем любимом потертом кресле перед потрескивающим камином и совершенно (ну вот даже самым краешком глаза!) не смотрел на Поттера, лежащего возле его ног на пушистом красном ковре. В руках у Снейпа был самый свежий выпуск «Зельевара» с целой кучей безумно интересных статей, так что никто на целом свете не смог бы внятно объяснить, почему Северус вот уже с полчаса не торопился перелистнуть страницу. Ах да! И совершенно не смотрел на Поттера. Поттер завозился, устраиваясь поудобнее. После полугода странствий по джунглям и пещерам Мексики начала ощутимо побаливать поясница и противно заныли суставы. Впрочем, под чуткими и умными пальцами Северуса, который давным-давно освоил тайны магического массажа, все обещало в конце концов обязательно прийти в норму. Да еще и мази с зельями… Гарри ни минуты не сомневался, что стоит только заикнуться про собственные проблемы, и супруг запакует его в эти самые мази и целительные бальзамы быстро и качественно, точно египетскую мумию. «Согласись, орать, тыча дрожащими от ярости пальцами в кнопочки «спикера» — дело совсем неблагодарное. И вообще…» «Вот про «вообще» я бы послушал подробнее», — Северус все-таки опустил на пол бесполезный журнал и теперь смотрел так, словно ему и в самом деле были интересны метания поттеровского смятенного сознания. Словно он не мог прочитать все что угодно по опущенным ресницам или движению бровей. Или при помощи той же легилименции. А может, просто соскучился… по разговорам. Гарри вернулся домой вчера. Сразу рванул к дочери и – нарвался. Все-таки Северус знал его просто замечательно, до дна, так сказать, души: первым побуждением было начать бешено орать, выволочь рыжую сволочь из постели, набить морду, оторвать… Ну, что-нибудь да оторвать. Уши. А потом он увидел лицо Анни, счастливое, расслабленное. Светлое. И вспомнил, как она умирала тут, на этой самой пропитанной гноем и еще Мордред знает чем постели. Чарли тогда сразу же накрыл дом защитным куполом и никого к ней не подпускал, во избежание распространения заразы. Но воспоминания в думосбор сбрасывал исправно. И посмотреть… было на что. Нет, конечно, основные ужасы достались, как обычно, Северусу с его больным сердцем, сам Гарри в тот же день отправился на поиски золотой сволочи, убивающей их девочку. Но даже когда артефакт был посажен в свою одиночную камеру и полностью лишен возможности продолжать сеять зло, а Гарри ненадолго вернулся домой, картинки в думосборе все еще производили впечатление. По правде сказать, совершенно неизгладимое. Это было страшно даже так, абстрактно, на расстоянии. А уж тому, кто стоял совсем рядом, близко... Тому, кто в одиночку боролся с проклятым кошмаром: менял постельное белье и странные маггловские приспособы под названием «памперсы», обмывал мягким кусочком ткани свободные от язв и ран участки тела, смазывал повреждения мазями, принесенными вездесущим Снейпом. (Неодушевленные предметы купол, созданный Уизли, покорно пропускал.) Поил из крохотной чайной ложечки водой, смешанной с лечебными зельями. («Никакой магии, — словно заклинание шептал стоящий рядом с Гарри Северус. – Никакой магии ближе, чем на расстоянии в шесть шагов. Никакой чертовой магии!») А никакой магии и не было. Были только сильные руки, которые к вечеру обычно начинали дрожать от усталости и нервного напряжения. Не больше четырех часов сна в сутки, когда лежащей без сознания Аннабель вроде бы становилось чуть легче и ее дыхание делалось немного более ровным. Готовность сделать все, что только может помочь: спасти, вытащить, удержать. Почему-то доконали тогда Гарри песни. Чарли пел. Без гитары, почти шепотом пел над умирающей девочкой все песни, какие только знал. А знал он их немало! По кусочкам, мелькнувшим в думосборе, Гарри опознал и «Птенцов», и «Марш драконьей эскадрильи», и «Колыбельную», и «Сны», и много самого разного, знакомого и не очень… Но одна… Гарри даже не смог бы назвать ее песней. Просто какой-то странный речитатив, почти молитва. Ее Чарли пел чаще других. Даже склонившийся над думосбором Поттер запомнил, хоть и предпочитал учить тексты с листа, а не со слуха. Те, кто рисует нас, Рисуют красным на сером. Цвета как цвета, Но я говорю о другом, Если бы я умел это, я нарисовал бы тебя Там, где зеленые деревья И золото на голубом… Гарри даже во сне снилось это золото: золотой дракон с черными крыльями, парящий в бездонной синеве знакомого неба над заповедником на пару с другим, почему-то синим, драконом. Вот ведь какие дела! Всю жизнь Поттер был не слишком силен в теории магии: по теориям у них специализировался Северус, с его холодным аналитическим умом, скептическим взглядом, умением собирать и отсеивать факты и делать правильные выводы. Но, однажды и навсегда утратив способность говорить вслух, Гарри внезапно осознал все магическое значение слов. Не тех слов, что похожи на бессмысленный мертвый мусор, на который даже жалко тратить вскользь брошенное «Эванеско», нет, совсем других, каждое из которых, будучи произнесенным в свой день и час, ощутимо меняет мир, создавая новые варианты реальности. И настоящая поэзия состоит именно из таких слов. Это порой ощущается всей кожей, и всей душой, и даже тем неназываемым, что глубже души и надежней кожи. Магия. Гарри просто каким-то шестым чувством чуял в песнях, которые пел Чарли, эту первозданную магию творения. Магия, как натянутый над бездной канат, удерживала его беспомощную девочку от падения, заставляла цепляться за жизнь всем: зубами, когтями, крыльями (тонкими пальчиками с обгрызенными под корень ногтями, силой своей человеческой воли и верным сердцем). Какие еще доказательства? Анни выжила. Иногда Гарри казалось, что она выжила вовсе не потому, что он нашел управу на древнее зло, а потому что Чарли пел. «Северус, ты помнишь?» Место, в котором мы живем — В нем достаточно света, Но каждый закат сердце поет под стеклом. Если бы я был плотником, Я сделал бы корабль для тебя, Чтобы уплыть с тобой к деревьям И к золоту на голубом. «Помню. Еще бы! Я еще тогда подумал: про тебя поет, про мое солнце, моего золотого мальчика…» «Ты становишься сентиментальным… Какой я, к дракклу, мальчик! Скоро дедами станем». «Дед – не дед… Всегда, — улыбнулся Северус. – Не будь дураком, Поттер. Всегда». «Всегда» — то слово, которое почему-то пришло на ум, когда он увидел этих двоих, Аннабель и Чарли, в смятом ворохе постели, залитой полуденным весенним солнцем. Кто ты такой, чтобы спорить с судьбой, Поттер? Твоя неправильная дочь, твоя кровиночка, твое счастье, твое сердце, встретила свою неправильную половинку и нашла в себе достаточно мужества и сил, чтобы ее удержать. Кто ты такой, чтобы карать, осуждать и требовать? И он ушел. На цыпочках, чтобы не разбудить спящих любовников неосторожным скрипом половицы. «О чем задумался, Поттер?» «Ты знаешь, что она предложила ему стать ее Всадником? По полному обряду. Без поводьев и седла». «Тебя это смущает?» — Снейп привычно вскинул бровь. Жест, который каждый раз неизменно отбрасывал Гарри в прошлое, в стылые коридоры Хогвартса, к вечным словесным схваткам-дуэлям с ненавистным деканом Слизерина. И словно чья-то нежная лапа проходилась по захолонувшему от любви сердцу, заставляя его на миг замереть. «Смущает? Нет. Но как бы намекает. Мне кажется, что связь «всадник-дракон» на самом деле куда сильнее, чем просто любовная связь между людьми». «Абсолютное доверие», — кивнул Северус и, не удержавшись, наклонился, чтобы погладить Поттера по растрепавшимся волосам. Просто погладить. Ну, разве что еще чуть-чуть коснуться сзади загорелой шеи, очертить самыми кончиками пальцев просвечивающую на фоне огня раковину уха. «Северус, я больше никуда не исчезну». «Я знаю». «Мы его доконали. Всё. Финал». Тринадцать сильных магов из тринадцати стран мира. Священный город ацтеков Теотиуакан и храм пернатого бога Кетцалькоатля. Самая верхняя площадка пирамиды и древний, источающий сырую магическую силу алтарь. Одно противомаггловское заклинание Ненаходимости, которое скрыло это место во время подготовки и проведения ритуала, чего стоило! Гарри мог гордиться. Его невербальная магия тоже поучаствовала в происходящем. Он еще вчера отдал воспоминания Северусу. Без комментариев. Слишком сильный откат обрушился на них там, на далеком континенте. Сумрак, окутавший священные развалины в солнечный полдень. Стая огромных незнакомых черных птиц, беззвучно кружащих почти над самыми головами проводящих обряд магов. Золото древней чаши, в которой они – все тринадцать! – смешали свою кровь и магию. И гортанный речитатив стоящего в центре круга последнего ацтекского жреца, тоненького смуглого мальчика с глазами древнего божества, мальчика, чье имя звучало как Ээ́катль, а переводилось как «ветер». Ветер, рванувший из самой сердцевины золотой чаши, скрутился в черную воронку, всосал в нее птиц и ворохом раскаленных огненных перьев рухнул на скрытую каменным саркофагом проклятую золотую пирамиду. А потом на всех участников обряда рухнула тишина. Абсолютная, мертвая тишина небытия, та тишина, в которой можно молиться, выть или просто кричать в голос – и все равно никто не услышит ни звука. Под тяжестью этой тишины упал мертвой куклой на каменные, истертые тысячами подошв плиты юный жрец с древними глазами и именем бога, из ушей и носов магов, все еще держащихся за руки, хлынула кровь, а золотая пирамида, убивающая драконов, рассыпалась сухим призрачным пеплом вместе с саркофагом и была унесена первым же прорвавшимся за завесу ритуала порывом живого, чуть влажного ветра. На высоком резном алтаре не осталось ничего, кроме черного квадрата копоти. Они приходили в себя мучительно долго. Мальчик-жрец. Крохотный улыбчивый Динеш Рам откуда-то из самого сердца Индии. Бритоголовый, словно не имеющий возраста Вейж Лю с Тибета. Высокомерная змеюка Куоко Санато с крошечного островка Ицукусима. По-прежнему восхитительная мадам Максим прямиком из Франции. Зулусский шаман Кредо Мутва, не иначе как какой-нибудь дальний родственник Кингсли. Похожий на высохшее сморщенное яблоко шаман Кергенто с далекой таинственной Чукотки. Огромный и мрачный Святослав Афанасьев из снежной России, чьим анимагическим образом однозначно должен был являться бурый медведь. Круглолицый, весь как будто масляный Абу-Бекир из Тайного города, скрытого в азиатских песках. Брутальный румын Мариус Цепеш (не иначе как потомок того самого). Очаровательная пышка, чем-то напоминающая всеобщую мамочку Молли Уизли, с непроизносимым именем Йунгарунга из Австралии. Юная и застенчивая, но уже преисполненная какой-то дикой, первозданной силой Викэпи уокэн из индейского племени сиу. Страшноватый египтянин неопределенного возраста Джед-Амен-иуф-анх, похожий на тех, чьи изображения до сих пор можно увидеть на древних фресках Города Мертвых. И Гарри Поттер, Магическая Британия. Прошу любить и жаловать! Гарри Поттер, который до сих пор, даже спустя неделю, помнит прикосновение мягкой ладошки матушки Йунгарунги на своей левой руке и жесткую хватку Мариуса Цепеша – на правой. И силу, которая хлестала через их сомкнутые руки в золотую чашу жреца по имени Ветер. «Вернись ко мне, — шепнул Северус, опустившись рядом с ним на ковер, чтобы зарыться своим знаменитым носом в поттеровские волосы, за последние полгода изрядно подернувшиеся сединой. – Ты опять где-то не здесь». «Прости, — Гарри ухватил скользящую по лицу, будто наощупь пытающуюся вспомнить черты любимого человека, худую жилистую руку, прижался губами к жилке, бьющейся на запястье. – Дрянной из меня муж и некудышный отец». «Про отца ничего не знаю, — невесело усмехнулся Северус, отбирая руку и обхватывая себя за плечи, словно ему внезапно стало холодно в нескольких шагах от жарко пылающего камина. – Про отца это ты потом у Анни спросишь. Она у нас девочка искренняя. А муж… Дерьмо, а не муж, по правде сказать». Гарри даже вздрогнул от резкости определения. Нет, чего-то такого он, конечно, ждал. Аж со вчерашнего дня… Но чтобы вот так, в лоб… «Жестко. Зато честно. И, по всей видимости, от души. Полегчало?» «Не то слово, — Снейп протянул ладони к огню. – Как ты мог меня бросить здесь, Поттер? Какого, мать твою за ногу… — («Северус!») – лысого хрена ты опять отправился спасать мир без меня?» «Потому что если бы мне вдруг пришлось выбирать: спасать тебя или мир – то мир был бы обречен». «Поменьше пафоса, Поттер!» Вдруг показалось ужасно странным сидеть на ковре возле камина, почти касаясь друг друга плечами, и мерзнуть от ощущения внезапно обрушившегося холода, точно на Северном или даже Южном полюсе. «Сев, ты же знаешь, как там было паршиво: то обвалы, то бездны, то древние проклятия, то маггловские террористы. Грязь, гнус. Засуха и палящее солнце. Ураганы. Змеи. Северус, у тебя больное сердце. Я бы просто сошел с ума». «Ты бы сошел с ума, Поттер? Правда? И плевать, как именно сходил с ума я? Не зная, где ты и кто прикрывает тебе спину? Ах, да! И не смей называть меня «Сев»! Ненавижу». «Ненавидь, — устало согласился Гарри и лег обратно на ковер, пристроив голову на жесткие северусовы колени. – Презирай. Плюйся ядом. Только живи». И Северус не выдержал: наклонился, провел губами по выступу скулы, на которой уже пробивалась жесткая щетина, заглянул в усталые зеленые глаза, что, несмотря ни на какие размолвки, по-прежнему оставались самыми прекрасными глазами на свете. «Идиот ты, Поттер…» «Зато я насмерть влюбленный идиот, — покорно согласился Гарри. – Соскучившийся идиот… — он извернулся и потянул Северуса к себе на ковер. – Озабоченный идиот…» Коротко выдохнув, он как-то лихо откусил верхнюю пуговицу от доверху застегнутой черной рубашки Снейпа и, прицелившись, выплюнул ее в камин. «Клоун…» — шепнул Снейп. «Фокусник, — не согласился Поттер. – Сейчас сам увидишь». Пуговицы разлетелись по ковру черными блестящими градинами от одного-единственного решительного рывка, обнажив бледную безволосую грудь Северуса с темными кружками сосков, выступающие ребра и трогательно-впалый живот. Футболка Поттера безнадежно повисла на кованой люстре белым знаменем капитуляции. «Ты пленных не берешь!» — простонал Снейп, когда молния на его брюках сдалась без всякого сопротивления, открыв захватчику путь к желанной победе. «То ли еще будет!» — многообещающе мурлыкнул Гарри, стягивая собственные штаны и отбрасывая их в сторону. Северус громко сглотнул. Это была совершенно нормальная реакция на голого Поттера: бьющееся в сумасшедшей истерике сердце (и никаких при этом инфарктов, сэр!), поджавшиеся от бешеного желания пальцы на ногах, каменный стояк и полный рот слюны. «Поттер, не тяни резину!» По глазам Поттера было ясно, что концепция «тянуть резину» от него сейчас далека как никогда. Он нетерпеливо махнул палочкой, лишая Снейпа остатков одежды, щелчком пальцев призвал смазку, запасы которой традиционно располагались в самых неожиданных местах по всему дому, накрыл дрожащее тело Северуса своим, обжигающе-горячим, двинул бедрами… — Э-м-м-м… — донеслось от двери. — Мы стучали. Растерянные Чарли и Аннабель застыли пресловутыми соляными столбами у входа в гостиную. Правда, в глазах дочери прозорливый Снейп разглядел тщательно скрытых ехидных пикси. Лицо не привыкшего к подобным зрелищам Уизли заливала пунцовая волна. Плечи Поттера тряслись от сдерживаемого смеха. — На кухню! – зверским голосом рявкнул Северус, и смущенную парочку словно смыло мощной волной Агуаменти. «Я хочу на необитаемый остров! – жалобно простонал Гарри, утирая ладонью выступившие от смеха слезы. – Бедный Чарли…» «Бедный я, — сердито буркнул Снейп. – Теперь вот разговоры с ними душеспасительные вести. Когда все мысли только об одном…» «А может, ну их? Подождут?» Его рука привычно скользнула по внутренней стороне северусова бедра, погладила мошонку, приласкала член… Северус застонал. «Поттер, это неприлично. Совсем». «Я тебя хочу. Пусть наша дочь напоит своего избранника чаем. Или кофе. Или…» От души ругнувшись, Северус наложил на двери комнаты Запирающие и Заглушающие. «Темпус! У тебя пятнадцать минут. На все». «Я уложусь», — честно пообещал Поттер. И уложился. Похоже, они слишком соскучились друг по другу, чтобы вышло как-то иначе. Пятнадцати джентльменских минут, отпущенных строгим Северусом, хватило и на сумасшедший секс, и на бурный оргазм. И на Очищающие. И на несколько медленных поцелуев – после. И даже (совсем чуть-чуть!) на разговоры. «Давай уедем куда-нибудь… Прямо завтра. Нет, сейчас, конечно, поговорим. А потом… Оставим их одних. Пусть разбираются между собой. Что-то мне подсказывает, у них должно получиться. А мы побудем, наконец, наедине. Вдвоем». «Вернемся во Флоренцию? – почти серьезно спросил Северус, слизывая крошечную капельку пота с загорелого плеча Поттера. – Давид соскучился». «А может, в Севилью? – не удержавшись, Гарри потерся о вытянувшееся на ковре тело возлюбленного, точно огромная сытая кошка. – Помнишь, ты мне читал… «Танцует в Севилье Кармен у стен, голубых от мела…» «Мерлин! – притворно вздохнул Снейп. – На старости лет мне все-таки удалось сделать из Поттера эстета и ценителя изящной словесности…» «Ты сделал из аврора человека, — очень серьезно пробормотал Поттер, пытаясь невербальным Акцио приманить с люстры свою блудную футболку. – А также эстета и ценителя, само собой!» Снизойдя к временной магической немощи спутника жизни, Снейп призвал его и свою одежду и принялся одеваться. «Поттер, поторопись. Нас ждет будущий зять и отец наших внуков. И блудная дочь, куда же без нее!» Когда они, все еще несколько помятые, со слегка плывущими взглядами и искусанными губами появились на кухне собственного дома, там их никто, как выяснилось, особенно не ждал. В синем керамическом канделябре горели три медленно оплывающих восковых свечи. На столе в толстостенных кружках сиротливо остывал чай. Чарли и Аннабель сидели рядом. Просто сидели рядом. И Чарли тихонечко пел, почти шепотом, без всякой гитары. Глаза девушки-дракона были абсолютно черными, с желтой вертикальной полоской зрачка, а на ее запястье, лежащем на колене немолодого рыжеволосого мужчины, обручальным браслетом мерцала россыпь крошечных золотых чешуек. Если бы я мог любить, Не требуя любви от тебя… Гарри понимающе кивнул Северусу, и они вышли в теплую весеннюю ночь, осторожно притворив за собой тяжелую входную дверь. Если бы я не боялся И пел о своем… Все было правильно, так, как должно быть. Сколько бы нам ни оказалось отпущено на этом свете, мы будем вместе. Ты, я. Рядом. Единственный возможный для нас на земле рецепт счастья. Если бы я умел видеть, Я бы увидел нас, как мы есть, Как зеленые деревья и золото на голубом. Через несколько ударов сердца в темно-синее ночное небо, громко хлопая крыльями, взлетели два дракона: черный и золотой. Вместе. Вдвоем. К звездам. КОНЕЦ