Тварь

Власть. Она для него – абсолют. Давно и прочно Лео знает, что значит для Него это слово. Он может тягать штангу, безразлично уставившись в потолок, вколачивать свой гнев в «свинью», беседуя с ней на одном лишь Ему известном языке, молча пить колу, брезгливо сощурив глаза на экран, где идет бокс. Чем больше Он молчит и хмурится, тем больше у Него этой власти. Он это отлично знает. А Лео отлично знает, что кроме власти Ему нужна еще и свобода. Ведь Он ненавидит попытки загнать Его под контроль или хоть где-то запереть в рамки. Любой барьер для Него – вызов, любая стена – смертельный враг. А Лео ненавидит воевать. Лео уже до зубовного скрежета сыт войной в городе и с самим собой. Лучшее, что он может дать, это читать, рисовать смешные для Него наброски, ковыряться со своими тренировками и не лезть лишний раз под руку. Заниматься любимыми делами. Лео знает это и принимает. Любит таким, какой есть. И счастлив этой любовью. Сам же сдался легко и сразу, не ставя условий и рамок, потому что знал – свобода Ему дороже всего остального. Лео и не претендует на то, чтобы значить столько же. Если Ему так надо – пусть у Него будет Его свобода и Его власть. Не так уж и страшно оказалось признать, что кто-то владеет тобой целиком и полностью. Душой, разумом и телом. Душа принадлежала Ему сразу – это Лео знает точно. Кажется, с первого неосмысленно-детского взгляда в зеленые-зеленые раскосые глаза. «Самые ясные на свете». Разум – чуть позднее, запутав себя самого в запахе, движениях и Его такой надменной и совершенно простой усмешке. «Одной-единственной во вселенной». Последним сдалось тело – неумело, дрожа и ласково подарив себя целиком. «От него больше проку, чем от всего остального. Оно – нужно. И оно может быть с Ним одним целым». С той больной и холодной ночи Лео точно знает, что, даже умирая, будет думать только о Нем. Просто знает – и все. И так же он совершенно точно знает, что даже там, где разомкнется небо, впуская его в другой мир, абсолютная власть над ним никуда не исчезнет. Это только в красивых сказках рассказывают, что умирая, ты обретаешь свободу и покой. Это не так. Лео пробовал – выкарабкиваясь с этой границы сюда назад. Давясь вдохами сквозь муть и боль, отвечая короткими кивками на требования Донни не сметь прекращать дышать, он думал только об этих глазах и косой холодной улыбке. Лео смотрит спокойно и ясно, невольно подавшись назад. Страшно. Спокойно. Он зол. А за что – не ясно, как и всегда, впрочем. Его часто сносит в гнев без причины. «Наверное, просто устал… Или опять я что-то не так сделал…» - Как ты это делаешь, сука? Лео знает, что ответа не требуется. Вернее, от этого ответа ничего не зависит, потому что его слова – просто воздух и помешают сосредоточиться на нужном и важном. Разговоры – не то, что нужно. Он их не любит. Он не любит, когда много говорят в процессе – это Лео тоже знает. Привычно смиряясь с болью и нехваткой воздуха, Лео старается как можно мягче ответить на кусачий злой поцелуй. Почему Он такой – неизвестно. Но любя – принимаешь такого, какой есть. Со всем и сразу. И Лео в сотый раз молча смотрит ему в глаза и ласково гладит по щеке. «Все хорошо – не кори себя, родной мой». Так назвать Его можно только мысленно, уже уступая хватке на шее, что тянет на пол. Попробуй, открой рот и вякни такое вслух – придушит. И будет прав. Такие нежности не сдались Ему, потому что вынудят потом отвечать и вымучивать из себя эти «дорогой» и «любимый». Ограничат свободу, которая так Ему нужна. Привяжут к Лео. А зачем привязывать, когда ты знаешь, что это будет в тягость? Большего Лео дать не может, поэтому просто молча принимает все, как есть, лишь тихо скрипя зубами от новой и в то же время знакомой уже боли. В который раз уже расписываясь в абсолютной власти над собой. У них каждая близость такая. Но она – у НИХ. Она – то, что нужно Ему, и то, что Лео может дать. Та точка, где они могут побыть одним целым. «Лидер, над которым есть абсолютная власть». Лео жмурит глаза, стараясь молчать и не раздражать Его стонами. Он часто ревнует Его к этой свободе и власти, уверенный, что ему достается только вот такое вот снисхождение, а им – все остальное. Перебрав на запястье старый браслет с одной красной бусиной, все, что есть от Него, он начинает тихо-тихо шептать слова молитвы. И улыбается против воли. Они же – одно целое. «Пусть всегда твой путь будет светел. Пусть гармония мира мягко греет тебя…» Он опрокидывает Лео на пол, прижимая сверху, и с коротким рыком ускоряется внутри. «Не то. Опять разозлил, идиот…» Пальцы со сгрызенными ногтями сплетаются с его, а в загривок впиваются зубы. Лео упирается лбом в пол, стараясь не помешать и не испортить все окончательно. Осталось немного – он это знает. У него мало-мало осталось вот этого единения, чтобы сполна насладиться им. - Какая же ты сука… «Какая есть». Он тяжко откатывается в сторону, как и всегда после оргазма, стремясь отдалиться максимально быстро, чтобы поймать остаток наслаждения одному. Он – одиночка по своей природе и натуре. Лео поворачивает голову и смотрит-смотрит-смотрит Ему в глаза. Это можно. Это позволено сейчас. В них столько тепла в эту минуту, что благодарная улыбка снова сама собой возвращается на лицо. Хочется еще полежать тут рядом с Ним, а лучше подобраться чуть поближе и рискнуть положить голову на плечо… может, даже обнять бы и заснуть… Лео поднимается на колени, коротко морщась от жгуче боли внутри, и улыбается чуть шире. Зеленые глаза подергиваются усталостью и виной. «Опять… опять ему нездорово и не в кайф». Лео кивает, позволяя себе коротко погладить его пальцами по губам и незаметно стереть прозрачное и соленое с щеки. Конечно же – просто капелька пота. И с трудом выталкивает из глотки: - Прощен… Чтобы Он снова не извинялся и не насиловал себя этим – ведь Он ненавидит это делать. Лео знает. И за то, что смог угодить хоть этим, он позволяет себе редкую роскошь: - Родной мой. Конечно, прощен. Поднимается и выходит, чтобы не претендовать более на внимание и не мешать. - Я люблю тебя, тварь такая, больше всего в этом мире. Это он тоже позволяет себе, потому что знает, что его никто не услышит. Хватит и того, что однажды сорвался на крыше и ляпнул это совсем не к месту, нарвавшись на последующую неделю холодной отстраненности. Он даже за сексом не приходил тогда, а потом… - Сука! Не смей подыхать! Не смей!!! Лео жмурится и хочет попросить Его не кричать, потому что адски болит голова, и в ушах звенит колокол. - Тварь!.. И Он неожиданно горько целует, крепко прижимая к себе. Рвет пальцами рану на ключице, больно давит ладонью на гортань и целует-целует-целует, почему-то коротко рвано дыша. Лео понимает, вытаскивая себя из пустоты, что в этот короткий миг свобода ему проиграла. Он любит только Лео. Он весь его сейчас – душа, разум и тело. Лео улыбается Ему в губы и еле шепчет: - Не плачь… соль сильно щиплет… Конечно, тогда Он не плакал – это просто так показалось едва выжившему Лео, который еле-еле приходил в себя. Чего в полубреду не ляпнешь? Спасибо, Он ни разу не вспомнил об этом и сделал вид, что этого не было. Но с тех пор в редкие минуты их близости иначе как «сукой» Он Лео не называл. А Лео радовался, слушая это, потому что знал, что никого больше Он так не называет никогда, даже в минуты гнева. - Люблю тебя, ты же знаешь. У этой твари над ним абсолютная власть. И она это отлично знает.