Nevver

Любимым занятием Чимина на таких мероприятиях было напиваться вдрызг, а потом еле уносить ноги и терять остатки репутации в глазах других гостей, которые к алкоголю питали довольно тёплые чувства тоже, но не настолько тёплые, как у Чимина. У него, конечно же, причин такой большой любви было куда больше, нежели у половины стандартного набора толстосумов, но оправданием это всё-таки никогда не было. Чимин, в принципе, никогда ни перед кем ни за что не оправдывался, считая это совершенно ненужной вещью, которая портит его облик. Поэтому некоторые ему в тайне ото всех чёрно завидовали, ведь не всем удается избавиться практически от всех оков, придуманных обществом, и дышать полной грудью, не смотря на то, что она дырявая, потому что от всех страхов и угрызений избавляются только так: жадно их вырывая из себя и светя потом своим внутренним миром, часть которого они тоже случайно из себя вырвали и выбросили. У Чонгука же этих дыр в груди не было, поэтому ему было куда тяжелее, чем Чимину. Но не потому что его страхи весили килограмм десять и мешали ему жить, а потому что Чимин весил килограмм шестьдесят и мешал ему идти, что-то бормоча и постоянно норовя упасть с его спины на пол пьяной головой. Чонгук не мог понять, когда он упустил тот момент, когда Чимин из человека превратился в человекоподобное желе, потом в машину для восстаний, когда на него не так глянул кто-то из гостей, а потом снова в человекоподобное желе, когда оказался у Чона на спине. Чонгуку тоже бы хотелось напиться вот так вдрызг и на пару мгновений забыть кто он и что вокруг него, но, к сожалению, он не пил, только если из прихоти какого-нибудь клиента, так что вот так легко забыться, как сделал это Чимин, у него не выйдет. Проделав огромный путь к квартире Чимина через презрительный взгляд какого-то незнакомца на подземной парковке у этажки Пака, долгий путь через стеклянные двери подъезда, в которые он врезался головой, лифт, где Чимин наконец-то проснулся и начал лезть к его уху своими губами и что-то шептать, а затем кусать мочку и смеяться всё на то же ухо, у владельца которого уже дёргался глаз от этого всего. Спустя вечность, которую они ехали в лифте на тридцатый с чем-то этаж, оба оказались в привычном хорошо знакомом холле Чиминовой квартиры. Вздохнув, Чонгук мученически посмотрел на лестницу и, осознав, что Чимин вряд ли доберётся до спальни или ванной живым и невредимым, он потащил его наверх проклиная того, кто придумал алкоголь, ступеньки, занятые руки чужими бёдрами и темень. Сняв Пака со спины и поставив его на еле стоящие ноги, Чонгук вздохнул с облегчением, ведь уже практически не чувствовал своей спины. Чимин всё ещё что-то бубнел себе под нос, но уже более-менее нормально шёл по коридору, хватаясь за Чонову руку, которая крепко обвивала его талию и сдерживала его от падения на пол. Ему уже хотелось поскорее оказаться с Чонгуком в одной кровати и забыть этот вечер унижения раз и навсегда. Чонгуку тоже хотелось, чтобы Пак поскорее оказался в кровати, поскольку сил возиться с ним уже совершенно не было. Его раздражал его пьяный вид, который превращает человека в животное, этот костюм, который будто душил его своей дороговизной и весь этот вечер, перетекающий в ночь. Ему просто хотелось уйти и лечь спать, чтобы завтра начать новый такой же отвратительный день его жизни. — Чонгу-ук, — тянул старший, когда Чон укладывал его тело на его же собственную кровать. — Ты стоишь цены, аха, — посмеивался Чимин, пока шатена уже тошнило от разговора о деньгах. — Ты ведь останешься со мной на ночь? — вкрадчиво спрашивал он, пытаясь зацепиться за Чонгука, но тот отстранился. — Я хочу тебя, я хочу, чтобы ты остался. — Спи уже, — коротко ответил, сбрасывая с себя костюм с рубашкой и переодеваясь в свою одежду. — Я хочу с тобой, — Чимин пытался подняться с кровати и подойти к Чонгуку. — Я заплачу сколько скажешь, только останься со мной на ночь, — Чонгук почувствовал, как его голую талию охватил руки Чимина. — Сколько ты хочешь? Я отдам тебе тысячи, — шептал старший, водя ладонями по мышцам живота Чонгука. — Всё, что есть. Останься, — продолжал шептать блондин, не видя, как по лицу Чона начали катиться слёзы обиды. — Оставь себе, — он оттолкнул старшего от себя и быстро надел свою кофту, хватая обувь и вылетая из спальни со скоростью света, по сути, не меняя количество плачущих людей в этой комнате. Чонгук сам уже не осознавал, где он, даже не задумывался над тем, как сменяется картинка перед его глазами — просто шёл, куда его вели ноги и глотал слёзы от слов Чимина. Не только тот говорил про деньги — все они говорили про деньги и это не было чем-то необычным, ведь с какой стороны не посмотри, всё равно факт того, что Чонгука покупали на время оставался на лицо. И это не должно было его расстраивать, ведь странно ожидать чего-то другого от его профессии. Никто не будет романтизировать время с ним и подбирать какие-то другие слова, вместо обычного «Сколько ты стоишь» или «Ты стоишь своей цены». Его профессия не романтичная от слова совсем, его профессия один большой позор и одна большая преграда для начала чего-то большего. Его профессия это то, что заставляет его закрыть глаза на многие аспекты в этой жизни и то, что бесконечно его ранит. Но тем не менее, он продолжает делать это снова и снова. Отдавать себя не оставляя ни капли. И не хочет искать ответ на вопрос «почему». Он просто хочет плакать и не видеть. Именно поэтому в этот вечер Чонгук не смог увидеть очевидного. Не смог услышать откровенную мольбу. Сегодняшний шёпот Чимина был самым громким его криком. Его «останься» было самой сильной мольбой. Но Чонгук так и не смог этого услышать и почувствовать из-за своей собственной боли, которая рвала его изнутри. Ведь все ранненные люди пекутся только о своей боли, видя только её и переставая замечать то, что кому-то тоже нужна помощь, что кто-то так же кричит и так же молится, как делают это они. Поэтому Чимин и остался этой ночью один на один со своей болью, со своей неуслышанной мольбой. Ему так хотелось, чтобы Чонгук понял его без тех слов, которые ему тяжело было бы сказать. Он надеялся, что «останься» и «заплачу» решат все его проблемы и лишат такого пугающего одиночества, но даже не подумал о том, что тот устал от шелеста купюр. Шелеста купюр, которые он заработал таким порочным трудом. Чимин, как и Чонгук видел только свою боль, которая своими острыми когтями проходилась по зажившим шрамам и заставляла думать только о бесконечных страданиях, которые они сами себе сотворили. Чонгуку хотелось сказать «хватит», крикнуть «прекрати», но разве он в праве вот так вот раскидываться словами, когда в действительности ему просто платят за то, что он делает. Ему хотелось истерически смеяться, ведь это и правда было смешно: проститутка-истеричка, у которой отчего-то проснулась гордость. Он знал, что так рано или поздно произойдёт — он слышал об этом немало историй от коллег. Но не думал, что это так больно, поскольку это было похоже на метания из угла в угол по лабиринту, из которого нет выхода. Ему не хотелось даже думать, почему его слова отдавали пощёчиной. Ему не хотелось ничего, кроме как просто выбраться из этого болота и стать нормальным человеком раз и навсегда. Но Чонгук знал, что не сделает это ни завтра, ни послезавтра, ни даже через неделю. Потому что страшно и он запутался. Мотивационные видео каждый раз кричат «Выход есть всегда!», но что делать, когда ты ослеп настолько, что выхода этого в упор не видишь. Когда в голове настолько всё смешалось, что ты забываешь, как тебя зовут. Когда душа болит так, что кажется, что кости раскрошатся. Обычно в такие моменты ищут поддержку отовсюду. Тыкаются в каждый запрятанный угол в надежде найти что-то, что тебя спасёт. И Чонгуку казалось, что он только что эту поддержку упустил. Упустил в этом шёпоте и противном слове «деньги». На миг ему так сильно захотелось вернуться обратно, что земля ушла из-под ног. Он не знал стоит ли, не будет ли ошибкой это, но шёпот Чимина почему-то так сильно и неожиданно засел в его голове, что он развернулся. Развернулся и пошёл обратно навстречу своей возможной ошибке, но это его не волновало, ведь ему хотелось быть в этот момент рядом с кем-то, а пьяный Чимин идеально подходил на эту роль. То, что он идеально на неё подходил, Чонгук осознал, когда увидел его плачущего на тех же ступеньках, всё в том же холле. Чимин поднял влажные от слёз глаза, в которых проскользнула благодарность за то, что всё-таки его поняли и без слов. Младший неуверенно сделал несколько шагов, а затем крепко обнял протянувшего руки Чимина и вновь позволил слезам покатиться по его лицу. Для Чона уже не играл большой роли резкий запах алкоголя, исходящий от Чимина, его сказанные слова и то, что ему вообще-то неудобно сидеть на чёртовых ступеньках, как и в прошлый раз, когда Пак набросился на него прямо здесь — на этом же месте, изнемогая от желания. Хотя в этот раз они тоже оба изнемогали от желания, от желания избавиться от одиночества и спрятаться хотя бы в чьих-то крепких объятьях.